Они брели дальше, он – объясняя в подробностях самые простые факты жизни, она – удивляясь им, как свойственно детям. Пройдя квартал-другой, он неторопливо разворачивался, словно достигнув края света.

– Пора обратно, – говорил он.

Так прошли ее первый, второй, третий, четвертый и пятый годы жизни; Веста росла, становилась милей, смышленей, жизнерадостней. Он не уставал поражаться вопросам, которые она задавала, загадкам, которые предлагала.

– Что за ребенок! – восклицал он иной раз, обращаясь к жене. – Все-то ей нужно знать. «А где боженька? А что он делает? А куда он ножки ставит?» Прямо смех иной раз берет.

Он вставал рано утром, чтобы ее одеть, укладывал вечером спать, когда она скажет молитвы. Веста сделалась для него главным утешением в жизни. Эта мысль и заставила Герхардта расплакаться, когда Дженни застала его на кухне. Без этого ребенка, этой безотцовщины, ему предстояло закончить свои дни в полном одиночестве.

<p>Глава XXV</p>

В особняке семейства Кейнов в Цинциннати также происходили события, наводившие на мысль о приближающихся переменах. За те три года, которые Лестер провел в ни к чему его не обязывавшей и удобной для себя связи с Дженни, его настрой значительно переменился, пусть он сам того и не понимал. Неосознанно и безэмоционально он начал больше ценить ее как компаньонку – родственную душу или спутницу жизни, существуй тогда подобные термины, – полагаться на ее поддержку, которую та оказывала множеством способов, когда они были вместе, и с нетерпением ожидать очередного нерегулярного воссоединения, поскольку в ее присутствии ему было хорошо. С другой стороны, его очарование тем миром, куда он должен бы был стремиться, таяло. Интерес с его стороны к светским событиям Цинциннати был практически нулевой. То же относилось и к матримониальным перспективам, объектом которых он выступал. Шанс для себя он ощущал в организации отцовского бизнеса, получи он над ним контроль, но как раз способа этого добиться и не видел. Роберт делил c ним руководство, оставаясь в той же постоянной к нему оппозиции, так же критикуя его методы и так же настаивая, что они нуждаются в изменении. Раз или два Лестер подумывал о том, чтобы уйти в совершенно иной бизнес или предложить услуги другой каретной компании, но чувствовал, что это окажется против совести. Брат же его, напротив, делал успехи, вкладывая в посторонние проекты деньги, полученные от предыдущих инвестиций. В Цинциннати о нем говорили как о восходящей звезде, как о новом финансовом гении. Ходили слухи о его выгодных вложениях в трамвайные маршруты. Лестера эти слухи лишь раздражали. Чем это таким занят Роберт? В то же время он не был уверен, что ему самому охота чем-то заниматься. Он получал пятнадцать тысяч годового жалованья как секретарь и казначей компании (его брат был вице-президентом) и еще тысяч пять от внешних инвестиций. Однако в них он не был столь же удачлив или столь же предусмотрителен, как Роберт, – помимо приносящего эти пять тысяч годовых капитала, у него ничего не было. Роберт, напротив, безусловно, стоил сейчас от трехсот до четырехсот тысяч, не считая доли в основном бизнесе, от которого, как проницательно полагали оба брата, им должна была достаться немалая часть. Они думали, что на них придется по четверти, а на сестер – по одной шестой. Казалось естественным, что Кейн-старший должен поступить именно так, учитывая, что они очевидным образом делают работу и всем управляют. Вот только уверенности не было. Пожилой джентльмен мог поступить как угодно или вообще никак. Вероятней всего, он будет очень щедр и справедлив. При этом Роберт явно опережал Лестера в жизненном соревновании. Что же Лестер собирался делать по этому поводу?

В жизни любого думающего человека наступает время, когда он, сбавив обороты, проводит «ревизию» своих достижений, спрашивает себя, каково его состояние как индивида в совокупности – интеллектуальное, моральное, физическое, материальное. Оно наступает, когда беззаботные эскапады юности уже позади, когда уже проявлена инициатива, сделаны мощные усилия, и человек начинает ощущать неуверенность в их результате и в той окончательной ценности, которую видит во всем. Во многие умы закрадывается тогда леденящее ощущение бесполезности – лучше всего оно передано в книге Экклезиаста, когда проповедник не видит ничего нового под солнцем.

Пусть Лестер и не считал себя в то время интеллектуальным, моральным или каким-либо еще неудачником, перед глазами его стоял яркий иллюзорный блеск его брата. Пусть он не хуже других понимал, что общественная репутация по большей своей части не более чем мишура, что жизнь любого индивида в своей основе и сумме есть лишь беспокойство и неудовлетворенность, на него давили часы, проведенные им в недовольстве самим собой, скромностью своих достижений и тем, как он лишь плывет по течению и наслаждается жизнью.