Читаем Дженни Герхардт полностью

Между старостью и детством существует необъяснимое притяжение – милое и одновременно печальное. В течение первого года на Лорри-стрит Герхардт, пока никто не видит, возил Весту на закорках и щипал за пухлые розовые щечки. Когда она подросла достаточно, чтобы пойти, именно он, пропустив ей для страховки полотенце под мышками, жизнерадостно и терпеливо водил ее повсюду, дожидаясь, пока она сможет сделать несколько самостоятельных шагов. Когда она и вправду стала готова пойти, именно он поощрял ее на попытку, застенчиво, мрачно, в основном без свидетелей, но всегда с любовью. По странной прихоти судьбы беспомощные пальчики этого клейма на семейной чести, пятна на общепринятой морали переплелись со струнами его сердца. Он любил маленькую безотцовщину – со всей страстью и надеждой. Она была единственным светлым лучиком в темной, ущербной жизни, и он не переставал задумываться о том, какая судьба ее ждет – признает ли ее Дженни в конце концов перед Лестером, чтобы та обрела дом, или ребенка так и будут швырять по миру из угла в угол, сделают дурным примером и объектом презрения из-за ее прошлого, так что не останется даже воспоминания о том, что она вообще когда-то жила. Думать о таком было нелегко.

Как раз в период наибольшего процветания после переезда в новый дом в Герхардте начали проявляться самые отеческие чувства к малышке.

– Он пытается научить ее молитвам, – сообщила как-то Дженни миссис Герхардт после того, как сама заметила прогресс в этом направлении, достигнутый шепелявым еще ребенком.

– Скажи «Отче наш», – требовал Герхардт у нетвердо пока держащейся на ногах девочки, оставшись с ней наедине.

– Оф феваф, – пыталась она повторить за ним хотя бы гласные.

– «Иже еси на небесех».

– Иве си на невесе, – повторял ребенок.

– Зачем ты учишь ее так рано? – возмутилась, услышав их, миссис Герхардт – ею руководила жалость к малышке, не справлявшейся с согласными и гласными.

– Потому что я хочу научить ее христианской вере, – упрямо возразил Герхардт. – Ей нужно знать молитвы. Если она не начнет сейчас, то никогда не выучит.

Миссис Герхардт улыбнулась. Многие из религиозных предрассудков мужа ее забавляли. Вместе с тем ей было приятно видеть сочувственный интерес, который тот проявлял к воспитанию девочки. Если б он только не был временами столь жестким, не мыслил так узко. Сам себя мучает и остальных тоже.

Занятия с тех пор повторялись ежевечерне, и теперь, когда Герхардт перестал скрывать свой интерес к девочке, его беспокойство о ее судьбе вышло наружу, и он постоянно заводил разговоры о том, как обустроить ее жизнь.

С приходом весны он начал брать ее ранними ясными утрами на первые прогулки.

– Пойдем-ка, – говорил он, – сходим немного погулять.

– Гулять, – щебетала Веста в ответ.

– Да, гулять, – отзывался Герхардт.

Иной раз миссис Герхардт надевала на Весту одну из ее красивых шляпок – в те дни Дженни очень заботилась о гардеробе дочери. Герхардт брал ее за руку и шагал вперед, стараясь помедленней переставлять ноги, чтобы малышка не отставала.

Природа вокруг расцветала и кипела активностью – щебетали птицы, возвещая о своем возвращении с юга, весело жужжали насекомые, наслаждаясь краткими мгновениями жизни. На дорогах чирикали воробьи, в траве важно вышагивали малиновки, лазурные дрозды вили гнезда под крышами простых домиков. Он с радостью объяснял девочке чудеса жизни, возникающие перед ее восхищенными глазами.

– О-о-о! О-о! – восклицала Веста, поймав взглядом алую вспышку – это малиновка вспорхнула на ветку неподалеку. Веста тянула вверх маленькую ручку, глаза ее были круглыми от восторга.

– Да, – подтверждал Герхардт, радостный, будто сам только что впервые обнаружил это чудесное создание. – Малиновка. Птичка. Малиновка. Скажи «малиновка».

– Линофка, – говорила Веста.

– Да, малиновка, – повторял он. – Сейчас она будет искать червячка. А потом строить гнездышко. Знаешь, что такое гнездо?

Веста понятия не имела обо всех этих премудростях, да и не обращала на них внимания. Вывернув головку так далеко назад, как ей только позволяла короткая, но гибкая шейка, она посвящала весь свой интерес удаляющимся от нее сейчас чудесам.

– Да, это малиновка, – продолжал Герхардт, хотя его и не слушали. – Сейчас мы посмотрим хорошенько и попробуем найти гнездо. Кажется, я его видел где-то на дереве.

Он мирно ковылял вперед, пытаясь отыскать старое заброшенное гнездо, которое где-то приметил, время от времени пускаясь в разглагольствования.

– А, вот оно, – сказал он наконец, приблизившись к небольшому, все еще лишенному листьев деревцу, с ветвей которого свисали едва пережившие зиму остатки птичьего дома. – Вот, погляди-ка, – и он поднял ее высоко вверх.

Веста вознеслась к небесам, радуясь полету, но не особо понимая его причину, да и не заботясь о ней.

– Смотри, – сказал Герхардт, свободной рукой указывая на пучок сухой травы. – Гнездо. Птичье гнездышко. Видишь?

– О-о, – повторила за ним Веста, в подражание его пальцу указывая своим. – Несс-о-о.

– Да, – сказал Герхардт, снова опустив ее. – Это гнездо крапивников. Они улетели. Больше не вернутся.