Читаем Дженни Герхардт полностью

Бас, который вырос в двадцатипятилетнего молодого человека с определенной деловой хваткой и намерением повидать мир, начал подозревать. Он успел неплохо узнать жизнь и интуитивно ощущал – что-то не так. Девятнадцатилетний Джордж, которому более или менее удалось закрепиться на обойной фабрике и который планировал сделать там карьеру, также беспокоился. И он чувствовал – происходит что-то не то. Марта в свои семнадцать лет была еще в школе, как и Уильям с Вероникой – им предоставили возможность учиться столько, сколько нужно, – но покоя ни у кого не было. Все помнили про дочь Дженни. Соседи очевидным образом сделали собственные выводы. Друзей у Герхардтов почти не было. Герхардт тоже наконец пришел к выводу, что дело нечисто, но он сам позволил ситуации дойти до такого состояния, а теперь спорить было уже поздно. Он несколько раз хотел ее расспросить, намереваясь, если возможно, направить на путь истинный, но худшее уже произошло. Теперь все зависело от Лестера, и он это понимал.

Все постепенно приближалось к состоянию, когда крупных потрясений не избежать, но вмешалась жизнь с одной из своих своевременных развязок. Здоровье миссис Герхардт стало слабеть. Сама по себе крепкая и прежде довольно активно настроенная, в последние годы она обрела явную привычку к малоподвижности, которая в сочетании с сознанием, по природе склонным к беспокойству, придавила ее, словно целый список серьезных и опасных болезней, а теперь, похоже, дошла до своего предела, медленно, но очень уверенно ее отравляя. Она стала откровенно медлительной в движениях, быстрее уставала даже в тех мелких делах, которые еще остались на ее долю, и в конце концов пожаловалась Дженни, что ей стало очень трудно подниматься по лестнице.

– Я нехорошо себя чувствую, – призналась она. – Похоже, захворала.

Дженни встревожилась и предложила отвезти ее на воды неподалеку, но миссис Герхардт ехать отказалась.

– Не думаю, чтобы это мне помогло, – сказала она.

Теперь она просто сидела или выезжала с дочерью на прогулки в коляске, но увядающий осенний пейзаж вгонял ее в депрессию.

– Не нравится мне болеть осенью. Когда вижу опадающие листья, то начинаю думать, что мне уже не выздороветь.

– Нельзя так говорить, мама! – заявила ей Дженни, тем не менее чувствуя испуг.

Насколько среднее домохозяйство зависит от матери, сделалось очевидным, когда все начали опасаться, что конец уже близок. Бас, подумывавший о том, чтобы жениться и покинуть домашнюю атмосферу, временно оставил эту идею. Герхардт, пораженный и очень расстроенный, болтался по дому, словно человек, ожидающий катастрофы и сильно впечатленный самой ее возможностью. Дженни, в вопросах смерти совершенно неопытная, чувствовала себя так, будто жизнь матери каким-то образом от нее зависит. Не переставая надеяться вопреки неблагоприятным обстоятельствам, она оставалась рядом, бледный символ терпения, ожидания и услужливости.

Развязка наступила однажды утром, после месяца болезни и нескольких дней бессознательного состояния, когда в доме царила тишина и все ходили на цыпочках. Ясным бодрящим ноябрьским утром, когда огненные отблески на гниющих листьях и чистой воде озера могли бы предвещать долгожданное возвращение сил, миссис Герхардт испустила свой последний вздох, глядя на Дженни в те несколько минут сознания, которые подарила ей жизнь перед самой кончиной. Дженни уставилась ей в глаза с тоскливым ужасом.

– Ах, мама, мама! – вскричала она. – Ах, нет, нет!

Из сада прибежал Герхардт и, бросившись на пол у кровати, принялся в отчаянии заламывать костлявые руки.

– Я должен быть умереть первым! – рыдал он. – Я должен был умереть первым!

Смерть миссис Герхардт немедленно обозначила грядущий распад семейства. Хотя до сей поры дети воздерживались от любых поступков, способных разрушить домохозяйство с его относительной полнотой, теперь они казались чуть ли не необходимыми. Дженни не могла постоянно быть дома. Бас, у которого уже некоторое время была девушка, сразу женился. Марта, чьи взгляды на жизнь успели расшириться и укрепиться, также намеревалась съехать. Она чувствовала, что на семье лежит некое клеймо – как и на ней, по сути, пока она живет дома. Доброта и услужливость Дженни не могли на нее повлиять ни в одну, ни в другую сторону. Та разрушила свою жизнь, причем собственными руками, думала Марта, да и что в той жизни хорошего. Так что она обратила свой взгляд на государственные школы как на источник заработка и вскоре объявила, что собирается стать учительницей. Герхардт, оставшись один, с трудом представлял себе, куда двигаться. Он работал сейчас ночным сторожем. Как-то Дженни застала его плачущим в кухне и немедленно разрыдалась сама.

– Папа, не надо, – умоляла она, – все не так плохо. У тебя всегда будет дом, ты и сам знаешь, пока у меня самой есть хоть что-то. Ты сможешь переехать ко мне.

– Нет, нет, – принялся возражать отец. Он и не хотел переезжать к Дженни. – Дело не в этом, – продолжал он, – от всей моей жизни ничего не осталось.