Читаем Дженни Герхардт полностью

Не будет преувеличением сказать, что Лестер Кейн в некотором смысле мог бы послужить примером воздействия только что описанных нами условий. Он обладал врожденно наблюдательным рассудком, раблезианским в своей мощи и направленностям, однако запутавшимся в многочисленных свидетельствах, в обширной панораме жизни, блеске ее подробностей, непостоянстве форм и неопределенности их оснований. Воспитанный в католичестве, он больше не верил в святость церкви; воспитанный среди избранных членов общества, он также не особенно верил во врожденное превосходство, которое часто предполагается среди избранных; воспитанный, наконец, наследником значительного состояния, имеющим возможность взять в жены столь же обеспеченную девушку своего круга, он не верил в мудрость и необходимость подобного шага. Да и сам институт брака одобрить был не готов. Так заведено? Да, безусловно. И что с того? Вся нация в него верит? Допустим, но другие нации верят в полигамию. Беспокоили его и другие вопросы – в частности, вера в единого бога или властителя вселенной, а также какая форма правительства лучше: республика, монархия или же аристократия. Короче говоря, весь спектр материальных, общественных и духовных явлений оказался под скальпелем его рассудка – и остался вскрыт лишь наполовину. Ничего в жизни он не считал доказанным. Ни одну из собственных идей, за исключением необходимости оставаться честным, – прочно установленной. Во всем остальном он колебался, сомневался и откладывал на потом, предоставляя времени и силам вселенной разрешить то, на что он сам не способен.

Рождение, развитие и результаты подобного состояния рассудка нелегко проследить или объяснить, и однако Лестер Кейн в рамках своей эпохи столь интересен социально и морально, что было бы любопытно пролить на него еще немного света. Он был порожден сочетанием элементов – религиозных, коммерческих, общественных, – на которые повлияла всепобеждающая и всеобъемлющая свободная атмосфера жизни нашей нации, что, в свою очередь, было продуктом едва ли не бесчисленных свобод мысли и действия. В свои почти тридцать шесть лет он, обладая ярким, агрессивным и цельным темпераментом, тем не менее оставался, по сути, лишь животным, задрапированным тонкой оболочкой социальных возможностей, предоставленных ему семейным положением. Подобно тем сотням тысяч ирландцев, что во времена его отца работали на железнодорожных путях, копали шахты, долбили и рыли канавы, таскали кирпичи и раствор на бесчисленных стройках своей новой родины, он был силен, волосат, догматичен и остроумен.

– Вы хотите, чтобы я вернулся сюда на следующий год? – спросил он брата Амвросия весьма дерзким тоном на семнадцатом году жизни, когда этот интеллектуальный зануда собирался наказать его за какую-то школьную провинность.

– Это вашему отцу решать, – изумленно уставился на него тот.

– Ничего он решать не станет, – возразил Лестер. – Только прикоснитесь ко мне своей плетью, и я сам все решу. Я не сделал ничего, заслуживающего наказания, и не собираюсь больше терпеть ничего подобного.

Слова, к сожалению, в данном случае эффекта не возымели, в отличие от яростного поединка в американо-ирландской борьбе, в ходе которого пострадала не только сломанная пополам плеть, но и школьная дисциплина, в результате чего он был вынужден собрать вещички и покинуть заведение. После чего, глядя прямо в глаза своему отцу, сообщил, что в школу больше не вернется.

– Я буду лишь рад выйти на работу, – пояснил он. – Классическое образование ничего мне не даст. Пусти меня в контору, и я, будем надеяться, наберусь там достаточно опыта, чтобы пробиться.

Арчибальд Кейн, внимательный, целеустремленный и не испорченный коммерческим успехом, одобрил решимость сына и не стал пытаться вернуть его в школу.

– Пойдешь со мной в контору, – сказал он, – может статься, подберем тебе занятие.

Приобщившись к деловой жизни с восемнадцатилетнего возраста, Лестер честно работал и рос в глазах отца до настоящего времени, когда стал в известном смысле его личным представителем. Если требовалось подписать контракт, принять решение по важному вопросу или выступить где-либо в качестве представителя фирмы с полномочиями заключить сделку, туда отправлялся Лестер. Отец полностью ему доверял, а Лестер в исполнении своих обязанностей был столь искренен и дипломатичен, что доверия ни разу не посрамил.

– Дело есть дело, – было его излюбленной поговоркой, а произносил он ее так, что его способности бизнесмена становились очевидными.

Проблема Лестера заключалась в том, что его сложный и пытливый рассудок в сочетании с недюжинной физической силой, а также с обязанностями по натуре скорее светскими и не сказать чтобы очень интеллектуальными, был склонен демонстрировать определенный дисбаланс.