Читаем Дженни Герхардт полностью

В гостиной или библиотеке, где их могли видеть Веста и Герхардт, она вела себя с такой же любовью, хотя и чуть сдержанней. Она обожала различные головоломки и, если ей попадалась новая, обязательно ее покупала. Лестеру и самому нравилось это занятие. Если нужно, он мог часами трудиться над особенно сложной, пока не найдет решение. Дженни тоже была довольно сообразительна. Иногда она подсказывала ему, что делать, и была при этом очень довольна собой. Или же просто стояла у него за спиной и наблюдала, положив подбородок ему на голову и обвив руками шею. Он не возражал и был счастлив купаться в ее любви. Ее мягкость, чувствительность, такт создавали чрезвычайно приятную атмосферу, но больше всего его привлекали ее молодость и красота. Он и сам чувствовал себя молодым, забывал про возраст и мог убедить себя в том, что вокруг все еще беззаботная атмосфера его детства. Если Лестеру в себе что-то и не нравилось, так это то, что ему предстояло увянуть и сделаться бестолковым старцем. Он ненавидел эту перспективу, не полагал ее неизбежной и намеревался избегнуть такого конца, если получится. «Или останусь молодым, или молодым умру» – такой была одна из его любимых присказок, и Дженни начала его понимать. Она радовалась, что сама сейчас молода – радовалась за него. Если она постарается, он всегда будет чувствовать себя молодым, и она была лишь рада стараться.

Едва ли не самым ярким звеном во всем домохозяйстве была подрастающая и взрослеющая Веста, которую Лестер постепенно все сильней обожал. С тех пор как они уехали с Шиллер-стрит и он смог видеть ее в приятной домашней обстановке, она стала нравиться ему больше прежнего. Он обнаружил, что Веста очень быстро все схватывает; по вечерам она сидела за большим столом в библиотеке, штудируя учебники, Дженни шила рядом, а Герхардт одну за другой читал свои бесконечные немецко-лютеранские газеты, к которым теперь имел доступ. Его заметно печалило, что Веста не может ходить в лютеранскую приходскую школу, но Лестер ни о чем подобном и слышать не желал.

– Не требуется нам этих твердолобых немецких премудростей, – сказал он Дженни, когда она сообщила ему о жалобах Герхардта. – Государственные школы – то, что нужно любому ребенку. Передай ему, чтобы от нее отстал.

Иногда совместно проведенное время для всех четверых было по-настоящему замечательным. Лестеру нравилось поставить семилетнюю школьницу перед собой между коленей, чтобы поддразнить. Он любил выворачивать наизнанку так называемые факты жизни, обсуждать ее парадоксы и наблюдать, как со всем этим справляется развивающийся детский ум.

– Что такое вода? – мог спросить он ее и, услышав в ответ «то, что мы пьем», непонимающе вглядеться и уточнить: – Это правда, но что она такое? Вас что, этому не учат?

– Но это правда то, что мы пьем, разве нет? – упорствовала Веста.

– Тот факт, что мы ее пьем, не объясняет, что она такое, – отвечал он. – Спроси сама учителя, что такое вода. – И оставлял ее с этой животрепещущей проблемой в юной душе.

Пища, фарфор, ее собственное платье, все что угодно разлагалось им на химические составляющие, после чего Лестер оставлял ее разбираться в тех туманных соображениях, что за поверхностным видом вещей кроется что-то иное, пока она не пришла от него в полный восторг. Прежде чем отправиться утром в школу, Веста обязательно демонстрировала ему, как хорошо сегодня выглядит, – привычка, порожденная его постоянными критическими замечаниями относительно ее внешнего вида. Он хотел, чтобы она выглядела красиво, настаивал на том, чтобы ей повязывали большой голубой бант, чтобы с наступлением осени не забывали сменить туфельки на сапожки и чтобы цветовая гамма ее одежды соответствовала цвету лица и характеру.

– Характер у ребенка легкий и веселый. Не нужно надевать на нее ничего темного, – заметил он однажды.

Дженни поняла, что в этом с ним следует консультироваться, и часто говорила:

– Беги к папе, пусть посмотрит, как ты выглядишь.

Веста подбегала к нему, быстро кружилась на месте и всякий раз спрашивала:

– Ну как?

– Да. Все в порядке. Можешь идти.

И она шла.

Он так ею гордился, что по воскресеньям, а иногда и в будние дни, когда они с Дженни отправлялись кататься, Лестер обязательно сажал Весту между ними. Он настоял, чтобы Дженни отправила ее в танцевальную школу, чем разгневал и опечалил Герхардта.

– Такое пренебрежение к религии, – пожаловался он Дженни. – Вся эта дьявольская чепуха. А теперь еще танцы. Чего ради? Чтобы сделать из нее негодницу – существо, которого следует стыдиться.

– Нет же, папа, – возразила Дженни. – Тут нет ничего дурного. Это ужасно хорошая школа. Лестер говорит, что ей нужно туда ходить.

– Лестер, Лестер, опять Лестер! Много он знает о том, что хорошо для ребенка. Картежник, и пьет виски!

– Хватит, папа, не надо так говорить, – с теплотой отвечала Дженни. – Он хороший человек, и ты это знаешь.

– Ну да, ну да. Хороший. В чем-то может статься. Но не в этом. Нет.

Он ушел с причитаниями, хотя в присутствии Лестера ничего не сказал.