Читаем Дженни Герхардт полностью

В дополнение к Герхардту в доме имелась кухарка миссис Фрисселл, которую Герхардт также считал бессмысленной тратой, не переставая удивляться, что Дженни не позволено готовить самой. Присутствовала также Жанетта Стивенс, весьма старательная и миловидная служанка, которая сверх всякой меры обожала Дженни и Лестера, отлично прислуживала за столом, любила уделять внимание домашним мелочам и считала Весту и Герхардта как членов семьи по-своему идеальными. С тремя столь совершенными помощниками самой Дженни было особенно нечего делать, но на ней оставалось все, связанное с общим руководством. Днем она ходила из комнаты в комнату, контролируя, как идут дела. Она следила, чтобы все было в порядке и в должном соответствии. Нужно было проверять столовое серебро – не потемнело ли; иметь достаточный запас постельного белья; отправлять в стирку вещи Лестера и всех остальных. Из опыта работы у миссис Брейсбридж и советов Лестера она знала, что нужно просто стоять и распоряжаться, а Жанетта приведет в порядок все указанное. Большую часть она вполне могла бы сделать и сама, но Лестер неоднократно советовал ей так не поступать.

– Способ тут только один, – настаивал он. – Пусть кто-то другой сделает работу, твое дело – убедиться, что она сделана. Так ты больше узнаешь, добьешься лучших результатов и будешь яснее видеть, что происходит. Твои руки и голова должны быть свободны. Тогда ты сможешь думать.

Она старалась следовать его совету.

Во многих отношениях она научилась понимать его даже лучше, чем он себя сам. Она понимала перемены его настроения – что означают пасмурные дни; как приближение дождя или снегопада делает его грубым и раздражительным; много или мало он съест за завтраком – она определяла это по звуку его голоса сразу после пробуждения. Дженни почти что по часам могла рассчитать, когда он захочет того или иного, чем он занят, как себя чувствует. Ее интуиция по отношению к нему достигла такой степени, что она могла по движению его головы или наклону плеча определить, когда он хочет чего-то или думает о чем-то, чего не желает произносить вслух. Ее взгляд скользил по нему, и ей делалось ясно, быть может, посредством телепатии, о чем именно речь. И оно тут же, если имелось в наличии, появлялось перед ним. Иногда Лестер улыбался, иногда вообще ничего не говорил, но признавал эту ее способность за окончательное доказательство совместимости их характеров. За завтраком, за ужином, в ванной, когда он брился – всякий раз она в точности знала, что ему требуется, и приносила.

– А, вот оно где, – говорил он непринужденно, почти не замечая, что она предчувствовала его потребность. Он сделался так от нее зависим, что даже несколько раздражался, если ее не оказывалось под рукой.

Все это время, несмотря даже на постепенную перемену погоды в общественной жизни, Дженни жила такой жизнью, о которой могла лишь мечтать. Лестер, несмотря на посещавшие его иной раз сомнения в мудрости выбранного пути, обожал обнимать ее своими сильными руками и, целуя, добродушно рассказывать в общих чертах, как у него дела.

– Все в порядке? – спрашивала она, когда он вечером возвращался домой.

– Еще бы! – отвечал он, или: – Само собой! – чтобы потом ущипнуть ее за подбородок или щечку.

Она следом за ним проходила в комнаты, а Жанетта, всегда наготове, принимала его пальто и шляпу. Зимой они усаживались в библиотеке перед разожженным большим камином. Весной, летом или осенью он предпочитал выходить на крыльцо, с одного угла которого открывалась панорама газона и улицы вдалеке, чтобы выкурить перед ужином сигару. При этом он обычно рассказывал о чем-то, что случилось или должно было случиться – отец намерен пересмотреть процентную систему вознаграждения пожилых работников; или сделалось нелегко нанять помощников, у которых хватает соображения претворять в жизнь его планы; или он подумывает съездить с ней отдохнуть дней на семь-десять в Маунт-Клеменсе, Уайт-Салфэре или Саратоге. Его интересовало многое – качество стрижки газона, здоровье лошадей, состояние соседского дома, чья-либо болезнь или смерть. Дженни присаживалась к нему сбоку на стул и перебирала его волосы. Иногда она терлась о его макушку щекой и гладила ему руку.

– Твои волосы, Лестер, даже не начинают редеть, ты рад? – говорила она. Или: – Зачем ты так морщишь лоб? Не нужно этого. Ты сегодня утром галстук не переменил, уважаемый. Отчего это? Я ведь для тебя новый приготовила.

– Забыл, – отвечал он, или прогонял со лба морщины, или говорил, что если до сих пор не начал лысеть, то скоро начнет наверняка. Она гладила ему шею и висла у него на руке, когда он вставал, чтобы пройтись, потому что знала, что он этого от нее ждет.