Читаем Дженни Герхардт полностью

– Что за расточительность! – упрекал Герхардт Дженни. – Что за ненужные траты! Ничего доброго из этого не выйдет. Настанет день, когда все сменится нуждой.

– Он ничего тут не может поделать, папа, – выгораживала Лестера Дженни. – Его так воспитали.

– Ха! Тоже мне воспитание. Эти американцы ничего не смыслят в экономии. Им бы в Германии хоть немного пожить, поняли бы тогда, чего стоит лишний доллар.

Кое-что из этого доходило до Лестера посредством Дженни, однако он лишь улыбался. Герхардт его забавлял.

Одной из печалей Герхардта в эти дни было то, как Лестер расходует спички. У него имелась привычка чиркнуть спичкой во время беседы, подержать ее в руке и выкинуть, так и оставив сигару незажженной. Иногда прежде, чем сигара наконец будет раскурена, уходило две-три минуты и множество спичек. В одном углу веранды имелось место, где он любил присесть весенними или летними вечерами, чтобы покурить. Дженни присаживалась вместе с ним, в результате куча спичек зажигалась и летела потом вниз. Подстригая траву, Герхардт не раз находил там, к своему ужасу, не десяток-другой, но буквально несколько коробков полусгоревших спичек, гниющих под опавшими листьями. То, что он был при этом расстроен, еще мягко сказано. Собрав обличительные улики – немалое их множество – на газету, он тащил их в комнату, где сидела за шитьем Дженни.

– Посмотри, что я нашел! – требовательно восклицал он. – Ты только взгляни! Только взгляни! У этого человека чувства экономии меньше, чем у… чем у… – Он был не в силах подобрать подходящее слово. – Он сидит и курит, а со спичками вот что делает. Коробок стоит пять центов, целых пять. Как только можно так себя вести и рассчитывать на достаток, хотел бы я знать? Только взгляни!

Дженни глядела и качала головой.

– Лестер такой транжира.

Герхардт нес находку в подвал. По крайней мере там их можно сжечь в печке. Он бы использовал их, чтобы собственную трубку раскуривать, зажигая от огня в печи, но для этого лучше годились старые газеты, которые у него тоже хранились целыми пачками – еще одно свидетельство прискорбных мотовских наклонностей его хозяина и повелителя. Работать в таком месте было очень печально. Почти все здесь было против него. Он продолжал со всей присущей ему отвагой сражаться с тратами и постыдной расточительностью, но желанной победы так и не достиг.

Венцом его экономии стало отношение к выброшенной Лестером одежде. Герхардт мог бы ушить все его старые костюмы под свой размер, будь у него шанс их носить, но при его собственной рачительности это было исключено. Его одежда никогда не изнашивалась. Он надевал один и тот же черный костюм – перешитый портным из сделанного Лестером не один год назад капиталовложения – в церковь каждое воскресенье, раз за разом. Если чуть напрячь воображение, можно было сделать вид, что ботинки Лестера подходят ему по размеру – он носил и их. То же и с галстуками, черными во всяком случае, они были в полном порядке. Знай он, где перешить рубашки Лестера, он бы так и делал, с бельем же Герхардт управлялся сам, одолжив по дружбе иголку у кухарки. Носки Лестера, само собой, вполне годились. Так что расходов на одежду Герхардта не требовалось.

Прочие оставшиеся от Лестера предметы гардероба – обувь, рубашки, воротнички, костюмы, галстуки и все остальное – он хранил неделями и месяцами, после чего, в печальном и мрачном настроении, приглашал портного, скупщика старой одежды или же обуви, чтобы продать все вместе по максимально возможной цене. Из этого процесса он вынес знание, что все старьевщики – хищники и что их причитаниям не следует верить ни в малейшей степени. Каждый лгал. Каждый уверял, что крайне беден. Некоторые при закупках даже пускали слезу, жалуясь на нищету, притом что на деле купались в деньгах. Герхардт проверял их россказни, шел за ними следом и сам мог убедиться, что они делают с купленным.

– Жулики! – возмущался он. – Предлагают мне десять центов за пару обуви, после чего я вижу, как эти самые ботинки висят у входа в лавку за два доллара. Сущий грабеж! Бог ты мой! Вполне могли бы мне доллар заплатить.

Дженни улыбалась. Как правило, жаловался он только ей одной. Деньги он, впрочем, оставлял себе, и она подозревала, что у него где-то припрятана небольшая сумма. На деле он отдавал большую часть своей любимой церкви, где считался образцом добропорядочности, честности и веры – по сути, вообще всех достоинств, которым положено сопровождать истинно благочестивую старость.