Дженни об этом положении вещей довольно долго ничего не знала. Поначалу она адресовала письма Марте, потом, когда она съехала, самому Герхардту. Тот распоряжался, чтобы Вероника раз в неделю посылала ей ответ с благодарностью и последними новостями, теперь же, когда его покинула и Вероника, Герхардт написал сам со словами, что денег больше не нужно. Вероника и Уильям будут жить с Джорджем. У него хорошее место на фабрике, там он какое-то время и поживет. Он вернул ей умеренную сумму, которую успел отложить, сто пятнадцать долларов, со словами, что ему она не требуется. Дженни этого не поняла, но, поскольку остальные ей не писали, она неуверенно предположила, что, может, все в порядке – отец заявлял об этом со всей твердостью. Постепенно, однако, ее охватило ощущение того, как дела, должно быть, обстоят на самом деле, – ощущение, что далеко не все хорошо, и она переживала, разрываясь между тем, оставить ей Лестера или нет, поехать ли заботиться об отце вне зависимости от того, оставляет ли она Лестера. Может, отец к ней приедет? Но уж, во всяком случае, не сюда. Будь она замужем – возможно. Живи одна – не исключено. Только если она при этом не найдет работу, за которую хорошо платят, их ждут нелегкие времена. Проблема была все той же, что и прежде. Как заработать? Тем не менее она решилась действовать. Если выйдет получать пять или шесть долларов в неделю, они выживут. Сто пятнадцать долларов, сэкономленные Герхардтом, вероятно, позволят им продержаться в самое трудное время.

<p>Глава XXXIV</p>

Проблема с планом Дженни заключалась в том, что он явно не учитывал вменяемым образом настроений Лестера. Он любил ее любовью дикаря-гиперборейца, но его сдерживали идеи и условности мира, в котором он был воспитан. Утверждать, что его любви было достаточно, чтобы на ней жениться – сделать законным ее двусмысленное положение и храбро объявить миру, что взял в жены ту, кто ему нужна, неважно, насколько она соответствует идеям тех, кого общество полагает достойными судить, – было бы, пожалуй, определенным преувеличением, но он ее любил и в настоящее время совершенно не рассчитывал ее потерять.

Приближался тот возраст, когда его пристрастия по отношению к противоположному полу должны утвердиться и больше уже не изменятся. До сих пор, в своем личном кругу и в окружении своих знакомых, он не повстречал никого, кто подходил бы ему так же, как Дженни. Та была нежной, умной, доброй, готовой услужить любой его потребности; он, со своей стороны, обучал ее хитростям и требованиям светской вежливости до тех пор, пока она не сделалась столь достойной спутницей, что лучше нельзя и пожелать. Когда они шли в театр, Лестера радовали ее суждения о том, что представляют собой естественные человеческие чувства – смешные, патетические или какие-то еще. Когда они отправлялись кататься, ему нравились ее комментарии о жизни и природе. Дома он наслаждался тем, как умело она управляет всем, что их касается, сколь чудесны ее отношения с Вестой и способность ее контролировать. Ему и сама малышка уже нравилась, он шутил с ней, поддразнивал и уже несколько раз торжественно обещал, что в должное время отправит ее в достойную школу для девочек. При этом и государственные школы, на его взгляд, вполне годились любому ребенку.

Эти обстоятельства, даже невзирая на удары неблагосклонной к нему судьбы, обусловили то, что его подход к отношениям с Дженни практически не изменился – он сердился и досадовал на вызванные ими неприятности, но отказываться от них не желал.

Дженни, однако, продолжала свои размышления в поисках такой формулировки, которая верно передавала бы ее собственные чувства и не выглядела неблагодарной по отношению к чувствам Лестера. Она попыталась изложить свои взгляды на бумаге и успела начать с полдюжины черновиков, пока наконец не сумела написать такое письмо, которое хоть отчасти обрисовало ее чувства насчет себя самой, не критикуя при этом то, чего он не сделал. По ее меркам письмо вышло довольно длинным. Вот оно.