– Думаю съездить в Маунт-Клеменс завтра или, во всяком случае, не позднее четверга, если только сил хватит, – сказал он Дженни, вернувшись домой. – Я себя чувствую не так хорошо, как хотел бы. За несколько дней должен поправиться. – Лестер хотел остаться один и все обдумать. В назначенное время Дженни собрала его чемодан, и он отбыл – в невеселом, задумчивом настроении.

Впрочем, в течение последующей недели у него было достаточно времени поразмыслить, и в результате он пришел к выводу, что решительные действия в данный момент не требуются. Еще неделя-другая или даже больше не возымеют особой практической разницы. Ни Роберт, ни прочие члены семьи, скорее всего, не будут пытаться сейчас искать с ним новой встречи. Его деловые связи будут по необходимости продолжаться как прежде, поскольку на них завязано благополучие компании. Принуждать его никому в семье и в голову не придет. Над душой тенью витали лишь разрушенные отношения с родственниками – потерянные уважение и доверие отца и матери, скрытое презрение – и, вероятно, потайная радость – брата. «Плохи дела, – думал Лестер. – Плохи». Но менять ничего не собирался.

Какое-то время, значительную часть года, это неудовлетворительное положение дел длилось, никак не проявляя себя на поверхности, однако в глубине при этом происходили медленные изменения, которым еще предстояло проявиться впоследствии. Лестер не появлялся дома шесть месяцев; затем, когда важное деловое собрание потребовало его присутствия, приехал и вел себя так, будто ничего существенного не случилось. Мать расцеловала его с любовью, хотя и с ноткой печали; отец приветствовал, как обычно, крепким рукопожатием; Роберт, Луиза, Эми, Имоджен – все, точно сговорившись, решили избегать одной конкретной темы и вести себя так, будто ничего не было. Однако заметное ощущение отчужденности все же присутствовало, Лестер ее почувствовал и вскоре уехал. С тех пор он посещал Цинциннати так редко и с такими большими перерывами, как только мог себе позволить.

<p>Глава XXXIII</p>

Дженни тем временем испытывала собственные угрызения совести. Впервые в жизни, если не считать отношения собственной семьи, ставшего для нее тяжким испытанием, ей довелось узнать, что о ней думает внешний мир. Она поступила дурно – и сама это знала. Дважды она поддалась давлению обстоятельств, которым, как иногда думала, могла бы найти возможность противостоять. Если бы ей только хватило храбрости! Если бы ее постоянно не преследовало чувство страха! Иногда она думала, что страх – проклятие, которое она унаследовала от матери с отцом. Обстоятельства, казалось, обступали ее со всех сторон и заставляли делать не то, что ей хотелось. Теперь же, как ей представлялось, выдался случай, когда нужно подняться над собой и что-то сделать. Она сумеет прожить самостоятельно. Лестер никогда на ней не женится. Да и зачем ему? Она его любит, но способна его оставить, и так для него будет лучше. Если она вернется в Кливленд, отец, может статься, согласится с ней жить. Если Дженни ему все расскажет, он сможет ее уважать за то, что она нашла в себе силы на достойный поступок. И однако мысль о том, чтобы оставить Лестера, была для нее ужасна – он был к ней так добр; что же до отца, она не была уверена, что тот ее примет.

Какое-то время после трагического визита Луизы она подумывала поднакопить немного денег, потихоньку откладывая, поскольку ничего подобного раньше не делала, но поступить так оказалось невозможно с моральной точки зрения. Лестер обеспечивал ее всем, в чем она, по его мнению, нуждалась. С тех пор как она помогла обставить дом в Кливленде, она каждую неделю посылала туда пятнадцать долларов в виде помощи семье – сумму, на которую они жили прежде, не имея иного внешнего источника дохода. Двадцать долларов она тратила на продукты, поскольку Лестер требовал всего самого лучшего – фруктов, мяса, десертов, спиртного и прочего. За квартиру они платили пятьдесят пять долларов, а расходы на одежду и все остальное от недели к неделе менялись. Он без лишних вопросов выдавал ей пятьдесят долларов в неделю, но все куда-то расходилось. Она размышляла о том, чтобы начать экономить, но в этом было что-то неправильное. Ей подумалось, что если уж уходить, то ничего с собой не прихватывая. Иное было бы неприлично.