Читаем Дженни Герхардт полностью

– Он должен увидеть, что, если это будет продолжаться, последствия для него самого окажутся непоправимы, – сказал мистер Кейн. – Не может ведь он надеяться, что ему такое сойдет с рук. Никто не смог бы. Пусть либо женится на ней, либо ее оставит. Я хочу, чтобы ты передал ему это от моего имени.

– Передать-то я могу, – ответил Роберт, – но как его заставишь? Не хотел бы я за это браться.

– Надеюсь, у меня рано или поздно получится, – сказал Арчибальд, – но все равно будет лучше, если ты поедешь сейчас и тоже попробуешь. Попытка не пытка. А так он, глядишь, опомнится.

– Не думаю, – возразил Роберт. – Он сильный. Ты знаешь, как о нем здесь хорошо отзываются. Но я все равно поеду, если это хоть как-то облегчит твои чувства. Мама тоже об этом просит.

– Да, да, – сказал его отец задумчиво, – поезжай.

Роберт так и поступил. Все время поездки, если не считать сон, он самым серьезным образом размышлял над стоящей перед ним задачей, над тем, с каким недовольством Лестер воспримет его вторжение, над тактом и благорасположенностью, которые надо будет проявить, и, наконец, над призывом, который потребуется выразить. Переубедить Лестера вряд ли удастся, но если воззвать к его прирожденному уважению к отцу и матери – не сможет же он и дальше упорствовать, если дать ему понять, что они чувствуют.

Не позволяя себе даже в мыслях рисовать какие-либо картины успеха своего предприятия, Роберт, однако, со всем комфортом доехал до города, уверенный в том, что мораль и справедливость целиком на его стороне, и успокоенный тем соображением, что даже если на брата повлиять не удастся, свой долг он в любом случае выполнит.

Приехав в Чикаго на третий день после визита Луизы, он отправился в представительство, но Лестера там не было. Тогда он позвонил к нему домой и со всем тактом договорился о встрече. Лестеру все еще нездоровилось, однако он предпочел встретиться в конторе, куда и приехал. Роберта он принял в своем кабинете, как обычно, веселый и беззаботный, и какое-то время они обсуждали деловые вопросы. Постепенно его брат стал направлять беседу к тому единственному делу, ради которого и приехал, Лестер же продолжал спокойно глядеть ему в глаза.

– Ну, надеюсь, ты знаешь, почему я здесь? – спросил Роберт.

– Пожалуй, что догадываюсь, – ответил Лестер.

– Все очень обеспокоились, узнав, что ты слег, – мама в первую очередь. Надеюсь, болезнь все-таки отступила?

– Похоже на то, – отозвался Лестер.

– Луиза сказала, что обстановка в твоем доме показалась ей необычной. Ты, случайно, не женился?

– Нет, – сказал Лестер.

– И эта молодая женщина, которую видела Луиза, просто… – Он выразительно помахал рукой.

Лестер кивнул.

– Не хочу тебя допрашивать, Лестер. Я не за тем приехал. Меня послали сюда по решению семьи. Мама так расстроена, что я приехал бы сюда только ради нее одной – хотя теперь, когда я здесь, не вижу толком, что можно сделать. Может, ты сам что-то посоветуешь?

Он умолк, и Лестер, тронутый как бесстрастностью тона, так и уважением к его личности, почувствовал, что должен объясниться, пусть даже из чистого дружелюбия. Тем более что объяснения явно требовались.

– Не знаю, смогут ли любые мои слова чем-то помочь, – ответил он задумчиво. – Да и сказать-то особо нечего. У меня есть женщина, а у семьи – возражения по этому поводу. Основное затруднение, похоже, в том, что мне не повезло и все открылось.

Он остановился, а Роберт прикинул, в чем заключается суть этих мудрствований. Лестер говорил очень спокойно. И, как обычно, выглядел совершенно здравомыслящим и убедительным.

– Ты ведь не думаешь на ней жениться? – спросил он после раздумья.

– Пока что нет, – ответил Лестер холодно.

Они молча глянули друг на друга, после чего Роберт перевел взгляд на городской пейзаж вдалеке.

– Наверное, нет смысла спрашивать, насколько серьезно ты в нее влюблен? – рискнул он наконец.

– Не знаю даже, готов ли обсуждать с тобой сие божественное чувство, – ответил Лестер с ноткой мрачного юмора в голосе. – Поскольку никогда еще не испытывал полагающихся при этом ощущений. Знаю лишь одно: в настоящее время общество этой дамы мне крайне приятно.

Они снова умолкли, но прежде, чем Лестер успел подумать еще о каких-то словах, вновь заговорил Роберт:

– Насколько я вижу, Лестер, речь идет о благосостоянии, твоем собственном и нашей семьи. Мораль тут совершенно ни при чем – во всяком случае, не нам с тобой ее обсуждать. Твои чувства по этому поводу, само собой, есть твое личное дело. Но… вопрос твоего благосостояния кажется мне достаточно существенным основанием, чтобы о чем-то тебя попросить. Затронутые чувства и гордость семьи тоже довольно важны. Не то, чтоб я думал, будто поступки кого-либо из нас способны приуменьшить личную честь остальных, но чувств это не отменяет, а отец, как ты знаешь, человек того склада, который почитает семейную честь куда выше, чем большинство прочих. Тебе это, само собой, не хуже моего известно.