Читаем Дженни Герхардт полностью

За этим последовали другие эпизоды, в том числе мытье стекол, когда Веста с закатанными рукавами усердно терла одно из окон в зале, словно маленькая амазонка, и некое недоразумение на лестничной площадке, в исходе которого одна из его участниц осталась не вполне уверена; Лестер услышал ее восклицание в адрес матери: «А вот пусть она меня не трогает, а то?» – и не смог сдержать усмешки.

«Вот это неплохо было, – подумал он. – „А то?“» И он снова улыбнулся.

В результате всего этого его чувство неприязни к девочке постепенно исчезло и сменилось своего рода терпимостью, признанием за ней достоинств человеческого существа. Далее последовало открытое предложение, чтобы Веста сидела с ними за столом.

– Раз уж она здесь живет, то пусть хоть иногда будет с нами, – предложил он, и Дженни, которую он этими словами вроде как объявил ответственной за то, что та не показывает Весту, послушно ее привела.

События последующих шести месяцев еще более ослабили недовольство, до сих пор владевшее Лестером. Пусть даже он и не смирился с не вполне высокоморальной атмосферой, в которой жил, и втайне ощущал, что в произошедшем ранее много низкого и позорного, однако в доме, который он в итоге обрел, ему было столь уютно, что он не мог заставить себя от него отказаться. Слишком тот напоминал пуховую перину. Дженни его боготворила. Безусловная свобода, которой он пользовался в отношении своих прежних связей в обществе, в сочетании с покоем, простотой и любовью, ожидавшими его дома, манила слишком сильно. Он продолжал жить той же жизнью, и по мере этого в нем росло и росло чувство, что стоит все оставить как есть.

За этот срок несколько окрепли и его отношения с маленькой Вестой. Благодаря собственной забавной смекалистости и тому, что Дженни охраняла его от ее назойливости, Веста, как выяснилось, развлекала его куда больше, чем он мог ожидать от ребенка, тем более такого. Он не привык к детям и никогда не водил с ними достаточно близкого знакомства, чтобы понять, сколь привлекательным может оказаться сообразительное и симпатичное дитя. Лестер был склонен считать, что ребенок обязательно окажется досадной помехой, но в этой мысли уже успел благополучно разочароваться. Теперь же он обнаружил, что в действиях Весты явно наличествует юмор, и привык ожидать очередного его проявления. В результате за завтраком и ужином, как он ни пытался не выказывать внимания к любым ее поступкам, ее неугомонная индивидуальность так бросалась в глаза, что долго сохранять спокойствие не удавалось. Она постоянно делала что-то интересное, и, хотя Дженни присматривала за ней с заботой, которая сама по себе сделалась для него откровением, Веста все равно исхитрялась обойти любые ограничения и весьма кстати что-нибудь заявить. Как-то раз, к примеру, когда она пилила большим ножом на большой тарелке свой маленький кусочек мяса, Лестер заметил Дженни, что стоило бы купить ей детский столовый набор.

– Она с такими ножами едва справляется.

– Да, – немедленно отозвалась Веста, – мне нужен маленький ножик. У меня ведь ручка маленькая.

Она подняла вверх свою ладошку. Дженни, никогда не знающая, чего ожидать дальше, заставила ее опустить руку, Лестер же с трудом сдержался, чтобы не расхохотаться.

Вскоре после этого, тоже за завтраком, она, наблюдая, как Дженни кладет сахар в чашки себе и Лестеру, вмешалась:

– Мама, можно мне тоже два кусочка?

– Нет, милая, – ответила Дженни, – сахар тебе не нужен. Ты ведь молоко пьешь.

– А вот у дяди Лестера два кусочка, – возразила Веста.

– Верно, – сказала Дженни, – но ты у нас маленькая девочка. Потом, за столом нельзя говорить такие вещи. Это неприлично.

– А дядя Лестер слишком много сахара ест, – немедленно объявила Веста, в ответ на что наш гурман широко улыбнулся.

– Ну, я бы так не сказал, – заметил он, впервые снисходя до прямого к ней обращения. – Но вышло очень похоже на басню про лису и виноград. – Веста в ответ улыбнулась, лед тем самым был расколот, и с тех пор она могла трещать без ограничений.

Были и другие интересные ему события. Как-то раз он, придя домой, застал Дженни сидящей на полу. Она строила для своей малышки игрушечный домик из кубиков, а Веста с большим любопытством за ней наблюдала.

– Мама, а где теперь труба? – спросила она, разбрасывая кубики.

Дженни улыбнулась ему и встала.

– Не буду вас тревожить, – сказал Лестер. – Играйте, а я прилягу и почитаю.

– Не уходи, мама, – захныкала Веста. – Не уходи.

– Мама достроит домик в другой раз, – сказала Дженни, целуя дочь в щечку. Ему это понравилось. В этом было нечто милое и драгоценное.

В другой раз он услышал, как Дженни рассказывает Весте сказку про поросенка и волка, в которой последний «пыхтел и кряхтел», изо всех сил пытаясь сдуть домик поросенка.

Веста, возбужденная развитием сюжета, тоже «пыхтела и кряхтела» вслед за матерью в критические его моменты.

– А на этот раз волк его поймал? – спросила она с неподдельным интересом, заглядывая матери в лицо.