Читаем Дневник. Том 2 полностью

В нашем доме живет доктор Иванов с женой и сыном. Он, как говорят, хороший невропатолог, жена тоже врач. Сын кончил школу, поступил в Медицинскую академию, бросил; перешел в Горный институт, бросил, поступил в университет, но не посещал его. Родители давали ему 10 рублей в день на пропитание. О всем случившемся мне подробно рассказал наш управдом Иван Михеевич Антонов. В этот день у юноши собрались товарищи, девушки. Что произошло – неизвестно, но один из молодых людей стал стрелять, целился в Иванова, а убил другого и, ранив третьего, сбежал на чердак, где его и разыскали при помощи собаки. Чердаки у нас тянутся над всем домом.

Арестовали всю компанию, но на следующий день Иванов уже вернулся.

Иван Михеевич предполагал, что тут просто шайка бандитов. Они играли в карты, катались на «Победах»[534]; «На 10 рублей в день так не живут», – говорил он.

В квартире под нами живет Изабелла Максимовна Вульф, уже 8 лет работающая в исправительной колонии для подростков. Меня интересовал классовый состав этих малолетних преступников. По словам Вульф, половина из них из интеллигентных семей. Дети профессоров, генералов, артистов. «В приемные дни у наших ворот (София, бывшая тюрьма) стоит такая вереница машин, как у Мариинского театра в дни премьер».

Сын эстрадного артиста М. заболел дурной болезнью, надо было 2000 рублей на лечение, от родителей хотелось это скрыть, и ему посоветовали друзья ограбить какую-то женщину, у которой были деньги. Он собирался ее пристукнуть, но это не удалось, и мальчишка попался.

Сын профессора Технологического института украл у соседей на несколько десятков тысяч золотых и других вещей и полтора килограмма конфет.

Всех подростков обучают какому-нибудь ремеслу. Этого юношу направили в слесарную мастерскую. Родители, приезжающие на своей машине, были глубоко возмущены: «Наш Боря испортит себе руки, как можно!..»

Изабелла Максимовна рассказала мне много интересного, и я уговариваю ее записать все это. Из преступлений преобладают воровство и изнасилование.

Мне страшно за будущие поколения; я наблюдаю за мальчишками, выходящими из школы. Это самая настоящая шпана.

Девочки боятся идти вечером из школы. Ира Борисова, Сонина подружка, шла от нас домой по Кирочной, мальчишка подставил подножку, она упала, повредила руку, трещина в кости.

А болезненность детей! Это же ужас. В Сонином классе восемь девочек с болезнью сердца. А заброшенные дети, кончающие самоубийством, сыновья писателей Баршева и Мариенгофа. А несчастный Славик Бондарчук, умерший в тюрьме. Его мать, Милица Николаевна, с которой я познакомилась осенью 1941 года, когда раненый Антон Васильевич лежал в глазном институте, после того, как муж ее бросил, не то чтобы совсем сошла с ума, но, как говорят в деревне, тронулась, стала не совсем нормальной и следить за поведением сына, конечно, не могла. Сын погиб, и она в начале этого лета повесилась. Оставила записку, в которой просит в смерти своей не винить бывшего мужа, и оставляет ему всю свою обстановку.

Антон Васильевич на похороны не пошел и написал, что просит все вещи Милицы Николаевны передать дочери Славика. Рассказываю я со слов Антонины Николаевны, виновницы всех этих несчастий. Я ее встретила летом на нашем бульваре, спросила, как живут, и услышала печальный рассказ: неприятности и несчастья сыплются, не прекращаясь. Не успеют прийти в себя от одной беды, как уже поджидает другая. Спасает и поддерживает их только взаимная дружба и страстная любовь к детям. Мать не должна работать, заработка отца должно хватать на семью, как это было прежде.

15 ноября. Была вчера вечером на собрании переводчиков. Е. Эткинд, молодой человек на вид лет 26, читал свои переводы Барбье, Бюргера, эпиграммы Лессинга, поэтов демократической Германии. Сначала меня поразила виртуозность, вернее, хлесткость рифм, талантливость и кажущееся мастерство стиха, смелость оборотов. Подлинника Барбье у меня не было, но когда дело дошло до современных немцев, я стала следить по подлиннику, и пришлось убедиться, что переводчик бесцеремонно далек от него. Например: поэт бросает упрек Шумахеру и Аденауэру в том, что они предают Германию за тридцать сребреников, у Эткинда «за пятак». Поэт называет Нерона сатиром и варваром – Эткинд переводит: садист и фанфарон! – и т. д.

Вс. Рождественский ему очень правильно заметил, что его мастерство очень талантливо, но напоминает фехтование и эквилибристику, и, насколько он мог следить по подлиннику Барбье, мы имеем перед собой скорей переложение, чем перевод. Рождественского поддержал Томашевский.

На собрании было человек двадцать пять, а то и больше – из них русских четверо.