21 декабря. Сегодня в ночь мне минет 73 года. И хоть бы что-нибудь озарило мой «закат печальный». Ничего. Ни проблеска. О братьях ничего не знаю, живы ли, нет ли… Вася забыл и думать, что у него есть мать, дети. Когда Соня была так тяжело больна, я писала, телеграфировала, он ни разу, ни разу не позвонил, не телеграфировал, не спросил о ее здоровье. За стеной нечто вроде публичного дома. Наташа, не стесняясь присутствием 9-летнего Пети, приводит любовников на ночь, и все разных.

Куда деться? Мы же прикованы, как каторжники, к своей конуре. Да и как бросить несчастных ребят?

Работы нет. На днях в Госиздате было сборище переводчиков по случаю приезда из Москвы нашей принципальши[542]: толстой, толстощекой и коротенькой Немчиновой. Она прочла огромный план, умные люди (Дымшиц, Реизов, Кржевский) ответили встречными предложениями, обещала она дать 300 печатных листов ленинградским переводчикам, а милейшая Полина Александровна, секретарь директора, конфиденциально шепнула мне: «Все это – разговор для бедных. Никакого плана по существу нету!» Вс. Рождественский, председатель секции переводчиков, имел затем приватный разговор с Немчиновой, подал ей список переводчиков. Просмотрев его, Немчинова заявила, что она сможет дать работу знающим скандинавские языки, а для других в Москве есть прекрасные работники!

Соню я выходила, вымолила. Но ее здоровье так хрупко, я в постоянном страхе.

Нищета полная или приблизительная, как посмотреть. Можно ли прожить на пенсию в 260 рублей, если из этого идет за квартиру 107 да за газ, электричество и телефон рублей 20. Как тут переместишь внимание? Хоть бы какой-нибудь просвет в жизни. Дети. Да, дети могли бы быть этим просветом, если была бы возможность их кормить, обувать, одевать как следует и не видеть, как Наташа их растлевает своим поведением. Господи, сжалься над ними и надо мной.

Начала наконец приводить в порядок свой «архив». Уже разобрала в хронологическом порядке все письма 18-го и 19-го годов. И слегла с очень болезненными спазмами сердечных сосудов.

Вс. Рождественский, председательствующий на совещании переводчиков, по окончании дебатов рассказал мне следующее о «Декабристах»: на правительственном просмотре было все Политбюро, кроме Сталина, отдыхающего на Кавказе. И такого, по-видимому, он им всем задал страху, что Политбюро до сих пор, почти месяц, не решается дать разрешение на постановку и молчит. Кроме того, часть Союза композиторов (нерусская) всячески тормозит это дело: после такой большой национальной оперы уже трудно будет продвигать всякую дребедень.

Ну что же, начнем, перекрестясь, наш 74-й год. Авось 53-й год будет легче этого Касьянова, как называет Катя этот год.

1953

8 января. Из сегодняшней «Ленинградской правды»: «Надо наконец понять, – учит товарищ Сталин, – что из всех ценных капиталов, имеющихся в мире, самым ценным и самым решающим являются люди, кадры. Заботой о простом советском человеке проникнута вся многогранная деятельность партии и правительства»[543].

Вчера ко мне заходила Т.Л., приехавшая из Мамлютки, где у нее живет высланная сестра и где она прогостила пять месяцев. Она привезла мне записочку от Елены Михайловны и подарок для Маши – вышивки. Она мне рассказала о жизни и бытовых условиях этого «самого ценного в мире капитала» в ссылке. Ее сестра была замужем за братом бывшего министра Временного правительства Некрасова. Этот Некрасов (министр) за границу не бежал, остался работать при советской власти, был очень вознесен, получил виллу, машину… затем арестован и расстрелян. И пошло истребление всех Некрасовых: сестер, братьев, их мужей и жен. Некрасов (министр) был, кажется, несколько раз женат – все жены пострадали. Последней, по-видимому, была выслана года три тому назад В.Л., служившая в Ботаническом институте, крупный научный работник и советский человек до мозга костей.

В Мамлютке жить трудно. Работы почти никакой. Существует один горе-завод, который, по сравнению с нашими заводами, скорее является ремонтной мастерской. К счастью, Елена Михайловна устроилась там табельщицей, оклад около 400 рублей. Жить негде, снимают углы в общей комнате с хозяевами землянки, и за угол Е.М. платит 40 рублей. Эти землянки сложены из пластов земли, которая там очень твердая. Все уже раз высланные получают надбавку изгнания – Елена Михайловна присуждена к пожизненной ссылке. За что? За то, что негодяй Бенедикт Лившиц ее оклеветал, и, по-видимому, терзаемый угрызениями, покончил самоубийством. Une loque![544]

Купить там белья, материи невозможно. Дочь Е.М. перестала посылать ей что бы то ни было; единственной посылкой была та, что я собрала в прошлом феврале и которую Маша выслала в июне.