Читаем Дневник. Том 2 полностью

М.В. играла органную фугу Баха и божественно достигла полного органного звучания, я закрыла глаза, и мне казалось, что я в Notre Dame[519] и звуки несутся из глубины ее купола. Вспомнила, как в полном отчаянии я пришла в Notre Dame и горько-горько плакала. Выплакала все накопившиеся мучения.

Боже, Боже мой, какая же у меня горькая и трудная жизнь.

Юдина играла Баха – Гайдна и две сонаты Бетховена, а на бис «Вещую птицу» Шумана[520]. Когда друзья собрались у М.В. в артистической, я спросила у А.А. Смирнова, какое немецкое название этой вещи. «“Vogel als prophet”, – ответил он и добавил: – Неверное в корне название, в этой музыке звучит внутреннее озарение, а никак не пророчество, предсказание». Как это хорошо сказано: внутреннее озарение.

28 июля. Печоры. Покупала у бабы на рынке землянику. Другая женщина рассказывала ей деревенские новости: «А у нас завтра суд». – «Кого же судить будут?» – поинтересовалась я. «Председателя сельсовета и других воров, да еще Вальку Воронину, да Зинку Степанову, да Татьяну за то, что не выходили на работу…» Я вспомнила «Деревню» Бунина[521]. И еще вспомнила наших смоленских мужиков и баб. Кому бы из них пришло в голову не выйти на работу в страдную летнюю пору?

Опять мы в Печорах. Поселились чудесно в той самой комнате, о которой я уже в позапрошлом году мечтала. В доме кроме нас только хозяйка, тихая и благодушная женщина, и еще одна, бывшая монашка из псковского Ивановского монастыря. Перед окном яблони, растущие по склону оврага. Внизу долина, за ней круто поднимающиеся холмы, поросшие сосновым лесом, и небо. Ведет к дому тропинка, с соседней Звездной (!!!) улицы, а с другой, в огороде, что-то вроде лестницы среди кустов малины, круто падающей на Коровий спуск. Это место напоминает крутые, тесные проулочки в San Remo; узкое, мощенное булыжником ущелье, ведущее в долину, над ним старые клены. Полная тишина, никакого радио. Доносится благовест из монастыря. Приехала сюда я страшно усталая и поездкой в Москву, и всякими хлопотами перед отъездом в Печоры.

24 июня часов в пять вечера мне позвонил Юрий сразу же после первой генеральной «Декабристов». Был огромный успех, его долго вызывали. Он сказал мне, что тотчас же высылает мне деньги на дорогу, а билет достанут мне в Мариинском театре. 26-го в 11 утра я уже была вместе с Соней (Васиной женой) в Большом театре[522].

В то же утро прилетел из Ташкента Борис Арапов. «Слушаю, – говорит он, – и вся молодость проходит перед глазами».

Так-то оно так, но медленное ее завершение оказалось не в ущерб опере. Прекрасная музыка, убедительная и настоящая.

В антракте встретила Гаврилу Попова с Ириной, Арапова, мне было очень интересно знать мнение Попова, который когда-то, еще в Детском, мне говорил: «Шапорин не новатор, но у него есть содержание».

Он очень хвалил инструментовку, ему очень понравился любовный дуэт, хоры декабристов и многое другое, но певцов ругал напропалую. Правда, на этой (второй) репетиции пел второй состав, но это не оправдание их безголосости. Большой театр может и должен иметь хорошие голоса. Вот говорят же, что в Риге прекрасные певцы.

На репетиции присутствовал Беспалов (наш министр des beaux arts[523]), и от него зависело, будет ли дан 28-го спектакль. Встретила Рождественского: «Беспалов сидит с каменным лицом и ничего не говорит», – сказал он. Спектакль так и не состоялся. После «Великой дружбы» Мурадели они все в такой заячьей панике, что принять какое-либо самостоятельное решение не способны. И эти-то генеральные состоялись лишь после того, как Юрий написал короткое письмо Сталину, выведенный из терпения требованиями всех, кому только было не лень, все новых переделок. Он написал, что в третий раз переделывать оперу он не будет, и просит правительство вынести свое решение. Когда он был в мае, то рассказывал об этих невыносимых придирках. Кому-то он ответил так: «Положим, что я композитор на три с плюсом, я на большее не претендую. Но когда певец на единицу с минусом начинает мне делать замечания, позвольте уж послать его к черту»[524].

Опера начинается с того самого хора девушек, который я составила в Детском Селе из нескольких песен по сборнику Сахарова: «Ах, талан ли мой, талан таков…»

Нет Анненкова, нет Полины Гёбль, но, пожалуй, они правы, заменив их вымышленными героями. Я еще в Детском в начале 30-х годов высказывала и Юрию и Толстому свое возмущение по поводу того, что они создавали вокруг исторических персонажей фантастические конъектуры, вроде встречи Полины с Николаем I на балу. Все арии и хоры декабристов замечательны. Но Охлопков, известный режиссер, в сценах в трактире и у Рылеева, как только дело доходит до хора, выстраивает декабристов во фронт параллельно рампе лицом к публике. Нелепо. Я заметила об этом Юрию. Охлопков объясняет это тем, что они военные!! Надо же придумать! Как будто он имеет дело с солдатами, а не со сливками аристократии.