Читаем Дневник. Том 2 полностью

9 ноября я позвонила в Москву Юрию Александровичу. Не получая от Васи и Сони ни писем, ни денег, несмотря на то что 28 октября, когда у Сонечки температура подскочила почти до 40, я послала ему телеграмму, что положение Сони опасное, я стала беспокоиться, живы ли они, не случилось ли какой беды. «Да, я знаю, – ответил мне Юрий, – Вася показывал мне телеграмму, просил, чтобы я выслал деньги. Но у меня что-то с почками, надо лечь в больницу для исследования, и я забыл». Вася сдал в Театр Ленинского комсомола эскизы к постановке, их приняли без единой поправки и заказали декорации к другой пьесе!

А дети? Как-нибудь! Очевидно, надеются, что «бесприютного малютку не оставит также Бог»[535].

12-го я получила от Ю.А. 500 рублей. По этому случаю собираюсь продать любимую мою «Русскую старину».

23 ноября. В среду (19-го) я была у моей дорогой Анны Петровны после целого месяца разлуки. Что бы я делала с моими бедными младенцами без таких друзей. 6 ноября, накануне праздника, Нюша принесла мне от нее 500 рублей с запиской: «Посылаю Вам немного деньжат на лакомство детям».

Что бы я делала без этой помощи с тяжело больной Соней, думала я, когда понадобилась кислородная подушка, за которую надо оставлять в аптеке 50 рублей залога.

Анна Петровна пишет «Пути моего творчества» и прочла мне несколько только что написанных страниц о «Мире искусства», о той роли, которую это общество сыграло в ее развитии, и о том, насколько несправедливы все обвинения в ретроспективизме и безыдейности, взводимые на мирискусников. Какая свежесть и ясность мысли на 82-м году жизни!

После выхода в свет третьего тома автобиографических записок А.П. получает очень много писем со всех концов страны с восторженными и трогательными откликами. Пишут люди всех возрастов, и А.П. мне как-то сказала, что в минуты грусти и разочарования она перечитывает эти письма незнакомых почитателей и утешает себя тем, что недаром прожила жизнь.

28 ноября. К каким наивно-хитроумным путям прибегает наше МВБ[536] (sûreté publique)[537], чтобы излавливать грехи своих поднадзорных! Прямо диву даешься.

Получаю как-то письмо от моей печорской приятельницы А.П. Калашниковой-Роот, с которой в ранней молодости мы вместе учились в частной мастерской Д.Н. Кардовского.

Пишет она о своих делах, а затем говорит: у меня к вам великая просьба: бывший знакомый и почитатель Анны Ахматовой, посещавший ее в далекие студенческие годы, теперь – смиренный инок, иеродиакон Псково-Печорского монастыря о. Всеволод, просит ее прислать ему свой адрес и синодик с именами дорогих ей живых и мертвых, о которых он хотел бы молиться.

А, какой молельщик нашелся!

На это я ответила следующим образом: вы, дорогая моя, не жили с нами и имеете полное право быть наивной, он же не имеет этого права. Просить же список живых и мертвых, за кого молиться, просто провокация.

А если ему хочется молиться, он сам знает, кого надо поминать.

Этот отец Всеволод появился в монастыре только в этом году. Он кончил университет в 30-х годах. Ему теперь поручено водить экскурсии в пещеры и рассказывать историю монастыря.

Когда летом Толстые и Крейцеры приехали на своих машинах в Печоры, чтобы осмотреть монастырь, я обратилась к игумену о. Серафиму, и он выслал о. Всеволода, чтобы осмотреть все достопримечательности. Мы с Соней в пещеры не пошли, т. к. осматривали их уже три раза с о. Сергием; когда же они вышли оттуда, то Никита и Кик долго беседовали с о. Всеволодом, он вспоминал студенческие годы, он был на филологическом факультете по отделу славистики. Рассказывал свои впечатления о людях, приходящих осматривать пещеры, и заметил, что напрасно православных эстонцев (или сэтов) называют полуверами. Они-то именно гораздо ревностнее относятся к религии, чем русские. В разговоре он, между прочим, сказал, что по условиям жизни он 20 лет не мог бывать в церкви, из чего мы потом заключили, что, очевидно, он был в ссылке. Толстые передали ему 100 рублей на монастырь, и он просил их записать своих близких, живых и умерших, за кого молиться, что они и сделали.

Небольшого роста, лет 45, симпатичный и скромный. Он предполагал заняться исследованием старинных надгробных плит похороненных в пещерах воинов петровского и допетровского времени.

Я наблюдала за ним во время службы, у него очень грустный был вид.

Ну что же, таких «репрессированных» редко совсем выпускают из своих когтей – дают задания…

К Остроумовой пытаются пристроить одну соглядатайницу, старушку донельзя наивную, у которой ее секретное сотрудничество вышито белыми нитками.