Читаем Дневник. Том 2 полностью

А.П. Калашникова имела полное право быть наивной: с 18-го года она оказалась за границей. Ее рассказ об этом великолепен. Она жила с мужем, художником Роотом, в Пскове. Город в 18-м году то и дело переходил то к красным, то к белым. Бомбежки действовали на нервы, она страшно устала от них, и когда наконец белые выгнали красных, знакомый генерал сказал ей: «Теперь вы можете ехать отдыхать, большевики больше не вернутся!» Она надела белый шелковый костюмчик, взяла маленький чемоданчик и поехала в Гапсаль[538] отдохнуть от стрельбы.

Через несколько дней, к ее ужасу, ей сообщают: большевики взяли Псков. Так и осталась она в Эстонии в своем белом костюмчике!

Милейшее и добродушнейшее создание.

5 декабря. Пошла сегодня в церковь. Пошла поздно и поспела лишь к молебну. Но служба была настолько торжественна, что я сначала даже не поняла: обедня это или молебен. Служил настоятель и несколько священников. Обычно молятся за патриарха, нашего митрополита, сегодня же читалось: «…страну нашу, верховного вождя и власти придержащие», после чего хор пропел «многая лета»!

Когда же в конце молебна настоятель вышел с крестом, он обратился к молящимся и поздравил нас с великим праздником. Я была озадачена: вчера было Введение во храм. Какой же сегодня праздник? Обратилась к одной старушке, ну, думаю, эта знает святцы. «Какой же сегодня праздник?» – спрашиваю. Та пожала плечами: день Конституции![539]

10 декабря. У меня есть книга Al. Dumas-отца со страшными и фантастическими рассказами. Так они и называются: «Les mille et un fantômes»[540]. Но в нашей жизни есть и пострашнее дела: этим летом профессор Шапошников поехал с женой в дом отдыха или санаторий в Прикарпатскую Украину. Через несколько дней он пошел с знакомым гулять в лес, это было днем; кто-то выстрелил в него сзади и убил наповал.

Начались розыски. В тех местах около Львова, в Прикарпатье, до сих пор существуют так называемые бендеровцы, истребляющие коммунистов, чекистов, евреев. Подозрения падали на них. Шапошников когда-то был командирован за границу, затем арестован, потом выпущен и опять работал по своей специальности. Жили они с женой душа в душу, детей не было. До поездки к ним пришли двое чинить телефон или электричество. Шапошников попросил жену никуда не уходить: «Я думаю, они пришли убить меня», – сказал он ей.

Гроб с его телом привезли в Ленинград, запрещены были всякие делегации, венки, речи. В институте, где он работал, были уже собраны деньги на цветы – все было запрещено. На похоронах были только родственники и друзья. Гроб был опущен в землю при полном безмолвии. Следствие якобы велось, и жена все время справлялась о ходе дела; наконец ей сказали, чтобы она прекратила всякие справки… и: «Лучше бы уж она думала, что его убили диверсанты, чем знать, что это свои», – сказала мне родственница жены Шапошникова. Ей дали хорошую пенсию в 700 рублей.

Та же история, что и с Зинаидой Райх. Была пословица: много будешь знать, скоро состаришься. Теперь можно сказать: много будешь знать, на тот свет отправишься.

11 декабря. Опера Шапорина так и замерзла, ее не дают, т. к. ждут высочайшего посещения. Ждали в сентябре; по слухам, два раза актеры одевались, театр ждал Сталина и не дождался. Затем он уехал отдыхать на юг, и бедная опера, постановка которой стоила больше миллиона, тоже отдыхает. А между тем у нас в Ленинграде опера репетируется, и Хайкин звал Митю Толстого на оркестровую репетицию.

Соня пишет, что 6 декабря был правительственный просмотр, после которого опять полное молчание! Смехота.

Недавно была на большой выставке ленинградских художников[541]. Какое убожество. Перепевы передвижников без тех дарований, которые были там вначале. Ни колорита, ни воздуха, освещение везде искусственное, фальшивое, не на чем глазу отдохнуть. Передвижничество было по существу оппозиционным движением – политически. Теперь же все искусства: живопись, литература, музыка и даже наука – сплошная, вернее, сплошные оды во славу советской власти. Поэтому-то они и зашли в тупик. На одном славословии далеко не уедешь.

14 декабря. Я опять лежу, болит вся полость сердца. Я устала за Сонину болезнь, расстроило Наташино циничное и бесстыжее распутство на глазах у детей – вот сердце и не выдержало.

Какая ужасная язва египетская наша жилищная действительность! Невозможность уехать, переехать, иметь свою, хотя бы крошечную, квартиру. Сейчас, например, за моей стеной у Наташи играет патефон, принесенный каким-то типом, играет невероятную пошлятину, вроде «Эх, распошел», какие-то шансонетки избитые, гнусные.

А мне бы тишины и спокойствия. Каково тут болеть.

Сколько пустырей на Выборгской, Петроградской сторонах, а люди задыхаются во взаимных дрязгах, доносах, мучениях.