Читаем Дневник. Том 2 полностью

11 ноября. 8-го вечером у Сони был сердечный припадок. Часов в одиннадцать вечера я прислушиваюсь – она как-то странно дышит, так часто, так часто, как запыхавшаяся собачонка. Пульс нормальный. «Что с тобой, Сонечка?» – «Трудно дышать, немножко бы воздуха». Я испугалась смертельно. Мне казалось, что она умирает, встала перед глазами смерть Алены. Вызвала неотложную помощь. Через минут пятнадцать – двадцать приехала докторша и ввела камфору, дала рецепт на кислородную подушку. Попросив Ольгу Андреевну посидеть у Сони, я пошла, вернее побежала, в аптеку, принесла подушку. Соню перепугало сначала шипение кислорода, но, привыкнув, она уже спокойно вдыхала струю, спокойно заснула. Я же почти всю ночь не спала, прислушиваясь к ее дыханию. Произошло это, по-видимому, оттого, что днем Соня поела много пирожков, принесенных ей ее подружкой Ирой. Это надавило на диафрагму. Я решила перевести ее на гомеопатическое лечение.

В 28-м Васю прекрасно лечили в Париже от того же самого. При эндокардите надо давать сразу же большие дозы салицила; ему давали первые дни по 10 гр. в сутки, а здесь Соне дают меньше 4 – это только вред.

Вчера вечером я была у А.А. Ахматовой и просила Наташу никуда не уходить до моего возвращения. Не пойти к А.А. я не могла, она сегодня уезжает в Москву заключать договор с Госиздатом на перевод «Marion de Lorme»[532]. Она навестила меня, как только вернулась из Москвы, затем я прихворнула, она опять пришла ко мне. Хотелось посоветоваться насчет Госиздата. Когда я вернулась в начале двенадцатого, Наташи не было дома, она исчезла, как только я ушла. И это после того, как за день перед этим был припадок. У Сони горел свет, ничего не было приготовлено на ночь. Я сейчас же навела порядок, и Соня пробормотала сквозь сон: «Пришла фея и сразу все устроила, я буду звать тебя фея Васильна». Это мать или мачеха? Или вообще черт знает что?

Ахматова читала мне свой перевод первого акта «Marion de Lorme». Прекрасный перевод, и прекрасные стихи.

А.А. умна, остроумна, образованна. Я знаю ее очень поверхностно, но в ней есть, мне кажется, одна характерная черта, которую я заметила: она остро впечатлительна.

Помню, как я ее встретила в первый раз по возвращении ее в Ленинград из эвакуации, в каком возбужденном от ужаса и возмущенном состоянии она была. Я еще обиделась тогда на нее за нас, блокадников. И несколько раз я замечала в ней эту черту. Так и теперь: по какому-то поводу я заговорила о предсказаниях Конан Дойля на основании спиритических сношений с загробным миром, что после мировой войны l’Angleterre sera crucifée и le monde spiritualisé[533]. «Ненавижу Конан Дойля», – сказала А.А., и вот почему. Когда она была в Ташкенте, группа детей-подростков убила старуху и ограбила ее. Их всех быстро переловили, судили, и когда на суде спросили, зачем они выкололи глаза убитой, мальчик ответил: они читали у Конан Дойля, что в зрачке умершего запечатлевается виденное им в последнее мгновение!

«Убийство – это грязь, кровь, ужас, – продолжала А.А., – а этот чистоплюй с его Шерлоком Холмсом выдумывал у себя в кабинете шахматные ходы, чтобы запутать читателя, который до последней минуты не мог отгадать, кто же преступник».

Заговорили о детской преступности, проистекающей из-за беспризорности детей, из-за отсутствия дома матери. Мать на работе, у ребенка нет «дома». Я рассказала историю Вусковича. У художника Вусковича сын; с женой он разошелся, а сын остался при отце. Их знакомая, пожилая дама, принимала большое участие в мальчике, баловала его, считалась родственницей. Мальчик вырос, должен был уже служить в армии; пошел с любимой девушкой и товарищем к доброй тете, она их радостно приняла, угостила чаем, и они ее убили. Ограбили, уехали в Москву продавать награбленное, покутили там, вернулись в Ленинград, юношу, кажется, вызывали как хорошо знавшего убитую, а затем он уехал на Дальний Восток по месту своей службы. А следствие велось и докопалось до преступников. На суде этот герой в свое оправдание сказал, что его избаловала мать, а что первый удар их жертве нанесла любимая девушка. Им дали по 25 лет каторжных работ, столько же, сколько кристально чистой Е.Н. Розановой.

Папаша Вускович продолжает жить как ни в чем не бывало, в сожительстве с Юнович.

Помню, в Париже при мне какой-то русский попался в крупных мошенничествах и был судим. Отец его не перенес позора и покончил самоубийством.

Однажды в прошлом году я куда-то шла и, спустившись с лестницы, увидала толпу встревоженных людей. Все смотрели вверх, на окна 3-го этажа. Прошел военный с ищейкой в соседний подъезд, а оттуда санитары вынесли на носилках юношу, другой, перевязанный, шел за ним.