Читаем Дневник. Том 2 полностью

15 июня. С самых похорон я лежу. Первую неделю я еще выходила: была 30-го на концерте Юдиной, а на следующий день, 31-го, Люся и Гуля Тиморевы повезли меня кататься, взяв и детей с собой. Накрапывал дождь, но когда мы приехали в Петергоф, прояснило, был теплый, мягкий вечер, море было сине-голубое, как настоящее, на себя не похожее. Был канун открытия парка, вокруг наново отстроенного дворца было столпотворение: солдаты, рабочие, бабы достругивали балясины, докрывали крышу, снимали леса. Статуи фонтанов сияли свежей позолотой, которая, надо надеяться, скоро потускнеет. Самсон уже покрылся патиной под могучими струями, которые все время разбиваются о его плечи, спину. В парке ни души; дошли до заколоченного Monplaisir’а[511], дети скакали по камням у самой воды; там прелестный цветник, фонтан, тихо и хорошо. Проехали к Фришам чай пить, это были Люсины именины, а на другой день я окончательно слегла. Опять спазмы коронарных сосудов, боль в руке, спине. Много читала. Прочла три с половиной тома Устрялова «Петр Великий»; читается, как самый интересный роман. Итальянскую книжку Fogazzaro «Daniele Cortis». Самое подходящее для меня дело – лежать. Если qui dort – dîne[512], то и у того, кто лежит, аппетит идет decrescendo[513]. Мысли приходят в порядок. А веселить – ничего не веселит.

22 мая, утром того дня, когда умер Кочуров, мне позвонил Юрий. Он приехал на два дня на открытие пленума композиторов.

Звонил он из Союза композиторов и сразу же предложил мне устроить обоих детей на все лето в пионерский лагерь композиторов в Ольгине. Рядом с ним, по-видимому, стоял их председатель Хренников, потому что он тут же с ним договаривался об этом. Я ответила, что очень рада за Петю, Соне же лагерь противопоказан.

Юрий был очень потрясен смертью Кочурова, Ксения рассказывала, что он разрыдался над телом Ю.В.

Ко мне он зашел перед отъездом, подтвердил обещание устроить Петю и заплатить за него и прислать мне денег на поездку в Москву на генеральную репетицию «Декабристов», которая состоится 21 июня. И все это оказалось блефом. Не получая никаких вестей, я запросила Васю телеграммой. Юрий мне позвонил: устроить Петю сейчас нельзя, т. к. принимают только детей композиторов, а не внуков (чушь) и т. д. О моей поездке ни полслова. Обещал еще раз позвонить, я послала несколько телеграмм и наконец сама ему позвонила, Вася при этом присутствовал… и ничего.

Я вспомнила, как когда-то в Вильне наш Саша поссорился с Федей Дейша. Саше было, верно, лет 9 или 10, Федя годом моложе. Федя назвал Сашину приятельницу Марусю Божинскую индюшкой. Надо было, конечно, отомстить. Он послал Феде с няней спичечную коробку, а в ней кусочек масла, завернутого в бумажку с надписью шиш. Шиш с маслом.

Так вот и внучата мои получают шиш, да, пожалуй, еще и без масла.

Прежде была поговорка – жить на шереметевский счет[514].

А бедные Васины дети будут проводить уже третье лето на толстовский счет. Мне это больно до слез.

Наташа Лозинская как-то приезжала, привезла мне тысячу, а недавно Татьяна Борисовна привезла вторую. А отец и дед…

А я без пенсии, без работы; когда же сбудутся мои вещие сны? Что придумать?

Мне очень хочется побывать в Москве. Леле пошел 82-й год – она очень болела эту зиму, долго ли мы с ней еще протянем, надо повидаться. Кроме того, мне советуют предложить мою работу о кукольных театрах Ленинграда ВТО, они издают такие вещи. При нашей ультрацентрализации все издательские планы решаются в Москве. Так, в этом году весь план нашего Гослитиздата был забракован в Москве, а то, что показалось интересным, произведения немецких писателей-демократов XVIII столетия[515], Москва оставила себе, и ленинградские переводчики получили шиш.

Последние месяца полтора ко мне приходила два раза в неделю Виктория Даниловна Головчинер, и я переводила ей с итальянского басни Крылова! Она пишет диссертацию о Крылове, и ее руководитель Томашевский дал ей эти два тома, изданные в Париже в 1825 году у Firmin Didot графом Орловым[516]. На великолепной бумаге, как любили издавать в начале XIX века (у меня такие Петрарка и Тассо), напечатаны русский, французский и итальянский тексты, последние – сделанные с подстрочников самого Орлова. Французские переводы расцвечены собственной фантазией и часто далеки от подлинника, итальянские ближе, но менее талантливы.

Встретив как-то Костенко, я рассказала ему об этой интересной затее гр. Орлова и его жены, которая, по-видимому, принимала большое участие в этом деле. «Да, были графы в наше время!» – воскликнул Костенко, а я добавила: «Плохая им досталась доля, немногие вернулись с поля…»[517].

22 июня. Вечером вчера была на концерте Юдиной[518]. Играла она замечательно. Я испытывала полное наслаждение, это бывает очень редко. Слушая такую музыку, я ощущала, как дух мой освобождается от земного притяжения, и какое это счастье.