Читаем Чумные ночи полностью

То была кровь благородной мингерской нации, той, что тысячи лет назад пришла на остров с земель, лежащих к югу от Аральского моря, той, что владела исключительной красоты языком. Когда колагасы выпустил знамя из рук, доктор Нури воспользовался этой возможностью, чтобы закатать ему рукав и осмотреть рану. В кое-как построенных госпиталях на окраинах империи дамату случалось видеть немало раненых солдат и офицеров, вынесенных с поля боя, наблюдать за их лечением и самому в нем участвовать. Умелыми движениями обнажив кровоточащую рану, доктор Нури увидел, что дело плохо.

Некоторые намекают, будто доктор Нури специально увел колагасы с балкона, чтобы заставить его замолчать. Это не так. Колагасы настоятельно требовалась медицинская помощь – иначе, как мы убедимся в дальнейшем, он мог бы и не выжить. Выведя с балкона стремительно терявшего кровь колагасы, доктор Нури не только удалил его с политической арены дня, но и заставил лечь, а также предпринял первые усилия для остановки кровотечения.

Когда колагасы скрылся из вида, небольшая толпа любопытных на площади немного оживилась. Несколько человек в фесках прокричали: «Да здравствует!» Это были беспечные и не слишком умные люди, которые не придали особого значения звукам выстрелов и считали, что все прошло именно так, как замыслил Сами-паша. Большинству присутствующих, впрочем, стало ясно – еще до слов и действий колагасы, по одной только перестрелке и последовавшему за ней затишью, – что произошло нечто из ряда вон выходящее. Были и те, на кого произвело впечатление знамя, «гордо реявшее» над толпой.

И тут вдруг кто-то (кто именно, так никогда и не удалось установить) выкрикнул: «А бас («будь проклят» по-мингерски) Абдул-Хамид!»

Сами-паша и другие участники церемонии, стоявшие на балконе, сердито замахали руками, давая понять, что не одобряют дерзкого возгласа. Голос прозвучал откуда-то из-под балкона, от дверей резиденции, но все, кто стоял рядом и мог бы указать на кричавшего, – и мусульмане (чиновники, военные и полицейские), и секретари консулов, и журналисты – сделали вид, будто ничего не слышали и не видели. Тот факт, что кричавшего так и не установили, порой наводит нас на мысль, что на самом деле никто этих провокационных слов не произносил. Возможность выказать свое неудовольствие дерзким выкриком против Абдул-Хамида пусть немного, но облегчила тревогу Сами-паши и других участников церемонии, терзаемых мыслью о том, что «султан будет в ярости». «Заткните рот этому негодяю!» – говорил Сами-паша всем своим видом.

И все остальные, стоявшие на балконе, тоже всячески старались показать тайным агентам Абдул-Хамида и журналистам, будто не делают ничего такого, что можно было бы счесть выступлением против Стамбула и султана. (Это быстро пройдет.) В большинстве своем они верили, что, несмотря на выходку колагасы и перестрелку, задуманная губернатором церемония прошла успешно. Историки знают, что, совершая действия, ведущие к величайшим потрясениям, революциям и катастрофам, люди очень часто боятся того, что делают, и искренне верят, будто стремились к прямо противоположному.

Вот и Сами-паша, едва колагасы покинул балкон, повел себя в этом духе. Он объявил собравшимся на площади (не набралось и одной десятой от толпы, которую рисовало ему воображение), что для успешной борьбы с эпидемией на некоторое время запрещается посещение мечетей и церквей. По этой причине отпадает также необходимость в колокольном звоне и азанах[142]. В воздухе еще висел запах пороха, еще стонали раненые, и Сами-паше не очень-то хотелось произносить витиеватую, напыщенную речь. В монастыри и текке, продолжил он, теперь будут допускаться только их обитатели, каковых в самое ближайшее время установят и подсчитают уполномоченные на то чиновники. Процедура подсчета представлялась паше самой сложной частью новых карантинных мер, и он потратил немало времени, увлеченно составляя вместе с секретарем-письмоводителем подробные правила для ведущих подсчет чиновников. Эти правила он зачитал по бумажке, а потом прочел и всю свою речь, которой придавал такое большое значение.

Ни на балконе, ни на площади речь Сами-паши толком не расслышали. Голос у бывшего губернатора был недостаточно громкий, к тому же люди переговаривались между собой, пытаясь понять, что происходит. Несколько стариков и почитателей Абдул-Хамида время от времени кричали: «Да здравствует султан!», но это никак не противоречило содержанию речи, поскольку в ней не было ни единого слова, направленного против Стамбула и султана.

Пока Сами-паша читал свою речь, начальник Надзорного управления приказал Ваньясу сфотографировать эпидемиологическую комнату в ее нынешнем состоянии. Это было совсем небольшое помещение, и, когда в злоумышленников стали стрелять, они попа́дали друг на друга, залив все вокруг своей кровью. Столы были опрокинуты, стекла разбиты, лампы повалены, все было перевернуто вверх дном, но эпидемиологическая карта осталась на месте. Можно даже сказать, что пули еще крепче прибили ее к стене.