Читаем Чумные ночи полностью

Националистически и консервативно настроенных османских и турецких историков ставило в тупик не только то, что в 1901 году на Мингере прозвучали слова «прогресс» и «революция». Не в силах признать, что причинами разрыва острова с Османской империей послужили ошибки этой последней и факт существования самобытной мингерской нации, они сочли своим долгом кивать на иные причины, за которыми будто бы скрывались некие таинственные силы. С их точки зрения, в описанный нами момент «все было не так, как рассказывают». И вернейшим доказательством этого считают вот что: по их мнению, молодой офицер в чине колагасы, еще недавно получивший дисциплинарное взыскание, никак не мог в приказном тоне говорить с государственным деятелем, пашой, который к тому же был старше его на двадцать с лишним лет.

Но на то и революция, скажем мы, чтобы происходили вещи ранее небывалые, о каких прежде и помыслить никто не мог. Таково уж одно из ее кардинальных свойств.

За колагасы не стояло никаких иных сил, кроме его собственного опыта, совести и горячей любви к народу Мингера. Именно это искреннее и чистое чувство заставило его действовать, позабыв про османскую медаль на груди и глубоко въевшийся страх. Пока гости занимали отведенные им места на балконе, колагасы прямо объявил Сами-паше (и все, в том числе и доктор Нури, хорошо это слышали):

– Господин губернатор, пока его величество султан Абдул-Хамид сидит на троне, ни вам, ни мне к прежней жизни, увы, не вернуться, и дорога в Стамбул для нас закрыта. – Громко и отчетливо произнеся эти слова, которые для Пакизе-султан и доктора Нури станут пророческими, колагасы продолжал еще более возвышенно и поэтически: – Не отчаивайтесь, паша! Ибо мы не одни. С нами вся мингерская нация. Все жители нашего острова успели убедиться в том, что, пока мы получаем по телеграфу приказы от Абдул-Хамида, у нас нет ни единого шанса справиться с чумой.

Впервые в истории острова выражение «мингерская нация» и слова осуждения в адрес Абдул-Хамида прозвучали громко и при свидетелях. Даже этого немногого было достаточно, чтобы всех напугать.

Колагасы тем временем подошел к перилам балкона.

– Если мы будем жить своим умом, не дожидаясь телеграмм из Стамбула, то эпидемия сойдет на нет, карантин закончится и все мы будем спасены, – изрек он, как истинный политик. Потом повернулся к площади и во весь голос прокричал: – Да здравствует Мингер! Да здравствуют мингерцы! Да здравствует мингерская нация!

Площадь к тому времени более-менее заполнилась народом: на ней присутствовало около полутора сотен человек. Когда началась перестрелка, люди бросились было бежать, но потом многие, одолеваемые любопытством, вернулись. Большинство попрятались в лавках, за колоннами и за деревьями, а теперь, увидев на балконе шейха Хамдуллаха, Константиноса-эфенди, Сами-пашу и дамата Нури, вылезали из своих укрытий. Чтобы дать им время, колагасы повернулся к бывшему губернатору и произнес следующие исторические слова, подлинность которых подтверждается как свидетелями, так и письмами Пакизе-султан:

– Ваше превосходительство, если бы не ваше умелое руководство, все было бы еще хуже, чем сейчас. Вы наш самый великий губернатор. Да хранит вас Аллах! Теперь вы губернатор, поставленный не султаном, но нацией! Наше собрание провозглашает, что на Мингере свершилась революция. Отныне наш остров свободен. Да здравствует Мингер, да здравствует мингерская нация, да здравствует Свобода!

Внизу, на площади, становилось все многолюднее, а фотографы не переставая щелкали затворами. Сделанные 28 июня 1901 года фотографии первых лиц острова, выстроившихся на балконе, украсили публикации о событиях того дня, когда остров Мингер наконец-то вышел на сцену мировой истории. Эти снимки появились в сотнях газет на пяти континентах, а затем перекочевали в книги, энциклопедии, учебники истории и на почтовые марки.

Первой остров покинула фотография, сделанная Архисом-беем. При помощи французского консула и группы лиц, которые все еще продолжали вывозить с острова желающих на рыбацких лодках, она сначала оказалась на Крите, а потом во Франции. И в понедельник 1 июля 1901 года, то есть через три дня, снимок опубликовала самая популярная консервативная газета Парижа «Фигаро» в сопровождении следующего текста: