Читаем Чумные ночи полностью

Пустые улицы выглядели таинственно и страшно, но увидеть где-нибудь во дворе толпу людей было еще страшнее, ибо это значило, что в этом доме, за этой дверью кто-то умер. Скоро придут люди из карантинной службы, чтобы увести из дома живых, и сейчас его обитатели будут спорить, а может, и браниться, решая, сразу сообщить о покойнике или позже. Одни станут трястись от страха, придумывать сотни всевозможных способов спасения и убеждать всех в их осуществимости, а другие, напротив, уйдут в себя и покорятся судьбе.

Большинству спрятавшихся по домам мужчин через некоторое время становилось скучно, их охватывали нетерпение и тревога, и тогда они, приоткрыв окошки эркеров, принимались поглядывать по сторонам и отпускать замечания в адрес всех, кого увидят. Иные, на манер христиан, открывали окна настежь и весь день сидели перед ними, наблюдая за прохожими. Во второй половине дня колагасы оставлял солдат своего отряда и по просьбе Пакизе-султан охранял доктора Нури, который иногда по-дружески с ним беседовал. Некоторые из сидящих у окон людей, увидев одетого в военную форму колагасы, проникались к нему доверием. Однажды утром, когда они вместе с доктором Нури шли по благоуханному и полному крутых подъемов кварталу Эйоклима, из окна со ставнями его окликнул старик: «Офицер-эфенди! – Греки не разбирались в османских знаках отличия воинских чинов. – Скажите, будьте добры, пришел в гавань пароход „Маритим“ или нет?»

Доктор Нури становился свидетелем такого, чего никогда не видел и о чем не слышал прежде во время эпидемий холеры. В дома одиноких стариков врывались шайки грабителей. Иногда, проникнув в дом, который считали пустым, воры находили там труп умершего от чумы хозяина и, пытаясь его спрятать, чтобы туда не пришли из карантинной службы, сами подхватывали заразу, а потом, уже попав в больницу, признавались в содеянном доктору Нури. Некоторые шайки, пользуясь воцарившейся в городе анархией и безначалием, оставались жить в ограбленных домах. Чаще всего это случалось в далеких от центра греческих кварталах Дантела и Кофунья, до которых у Карантинного отряда и полиции не доходили руки.

Доктор Нури провел почти два часа в больнице Теодоропулоса, занимаясь пациентами вместе с молодым врачом-греком: давал им лекарства, чтобы облегчить страдания и добавить сил организму, вскрывал бубоны и перевязывал язвы, в который раз терпеливо уговаривал все время держать окна открытыми, проветривать палату.

Когда он вернулся к себе, жена писала письмо. Из Стамбула, передала она, на его имя пришла шифрованная телеграмма с «высочайшей волей».

Доктора Нури сразу охватило волнение, а наблюдательная супруга, заметив, что, даже обнимая ее, он думает о телеграмме, не удержалась и бросила на мужа укоризненный взгляд:

– Идите посмотрите, что там! Как вижу, ваша преданность султану сильнее привязанности ко мне, и это меня огорчает.

– Это преданность совсем другого рода, – ответил доктор Нури с искренностью, показавшейся ему самому чрезмерной. – Есть привязанность сердца, и есть привязанность крови.

– Сердцем вы привязаны, очевидно, ко мне. Но почему вы считаете, что кровно связаны с Абдул-Хамидом? Султан – мой дядя, а не ваш.

– Это привязанность не только к вашему дяде, его величеству султану Абдул-Хамиду. Я предан всему тому великому и высокому, что он воплощает собой: государству, Османской империи, правительству, всей нации и карантинной службе.

– Мне весьма удивительно слышать, что вы говорите не только о султане, но и о правительстве, государстве и нации, – усмехнулась Пакизе-султан. – То, что вы называете «государством», это чиновники и паши, готовые выполнить любую волю моего дяди. По мнению султана, именно его воля, и ничто иное, является законом. Если бы существовал иной закон, иная справедливость, разве можно было бы двадцать четыре года держать, словно в клетке, моего отца, брата, сестер и меня во дворце Чыраган? Если бы государство и закон действительно существовали, если бы публика, молча наблюдающая за всем, что творят паши, действительно была бы «нацией», разве удалось бы так легко сбросить с трона моего отца, объявив его сумасшедшим? Кстати, кого вы имеете в виду, когда говорите о нации?

– Вы серьезно спрашиваете?

– Да, совершенно серьезно. Скажите же!

– Люди, на которых смотрят из дворцовых окон ваши двоюродные братья и другие недалекого ума шехзаде, о которых вы рассказывали, люди на улицах Кабаташа и Бешикташа – это и есть нация.

– Да, вы правы, первым делом нужно сходить за телеграммой, – произнесла Пакизе-султан несколько обиженным тоном. На ее лице появилось странное выражение, которого муж никогда прежде не видел. Она явно хотела его уязвить.

Доктор Нури не нашелся с ответом. Но сказать жене что-нибудь строгое хотелось, и он отчеканил:

– До тех пор пока не будет точно установлен характер распространения эпидемии, вам по-прежнему запрещено выходить на улицу.

– Мне не привыкать к таким запретам! – гордо ответила Пакизе-султан.