Читаем Чемпионы полностью

Правда, Татауров приготовил козырь: сфотографировался он, дескать, с ним потому, что Илиодор не только произносил горячие проповеди, в которых громил богачей и правительство, но и отдубасил тяжеленным золотым крестом по морде самого Гришку Распутина, за что святейший синод лишил его сана и заточил во Флорищеву пустынь.

Конечно, Татаурову могли бы напомнить, что громил царские власти этот скандалист как раз за то, что они плохо борются с революционерами, а также назвать десятки черносотенных погромов, вдохновителем которых Илиодор был. Но на это Татауров приготовился недоумённо развести руками: простите, мол, не знал этого, а посчитал его самого вроде как за революционера.

А знал он, конечно, многое. Ему как раз и нравилось, что этот иеромонах, происходивший из донских казаков, после окончания духовной академии только и делал, что боролся с евреями и интеллигентами. Знал Татауров даже, что Илиодор драпанул за границу за шесть лет до него и успел уже прославиться книгой о Гришке Распутине — «Святой чёрт».

Ах этот «Синий журнал»! И зачем только он тиснул фотографию?!

Вот почему его радовало отсутствие старых поклонников: чем меньше людей, знающих его прошлое, тем легче ему затаиться.

Но потом, когда он всё чаще и чаще стал выступать в санаториях и домах отдыха с лекцией «В здоровом теле — здоровый дух», подтверждая эту истину поднятием гирь, — ему стало обидно: как же это так? Неужели даже пожилые люди не помнят его славы? Ведь гремел же на всю Россию, был чемпионом мира, имя его печаталось рядом с именами Збышко — Цыганевича, Поддубного, Уланова!

Со временем, уверовав в то, что прошлое ему никак не грозит, он стал упоминать на лекциях о своих былых успехах. Аплодисменты курортников подогревали его, он распалялся и снова и снова предавался воспоминаниям. Сгибая руки, отчего желваки бицепсов перекатывались под незагорелой кожей, он говорил:

— Вот видите, как сильны мышцы у человека, который всю жизнь занимается спортом? А ну, кто даст подкову, я покажу, как её может сломать семидесятилетний человек. Нет подковы? Тогда — кочергу. Я завяжу её бантом.

Но кочерги тоже не оказывалось, и он крестился двухпудовой гирей.

Случалось, мальчишки следовали за ним по пятам по Ялтинской набережной, и их почтительный шёпот заставлял его ещё шире развёртывать плечи. Он шагал с этой свитой с достоинством — гигант в кремовом чесучовом костюме — и ревниво ловил восхищённые взгляды встречных. И всё–таки это восхищение не было полным: никто не помнил, что он был чемпионом мира!

Имена Поддубного и Уланова, нет–нет да и встречавшиеся в спортивной газете, ещё сильнее уязвляли его тщеславие. Снова возникло недоумение: «Как же так? Неужели даже старики не знают меня? Чем я хуже Поддубного или Никиты?»

Он дремал на своей громадной деревянной кровати с вензелями в изголовье, когда к нему явился первый человек, который знал все его чемпионские титулы.

— Не припоминаете? — заговорил он, распахнув дверь, после того как Татауров гаркнул раздражённо: «Не заперто, входите!»

Был незнакомец явно немолод, длинён, почти с Татаурова, худ, нос горбылём, под глазами чёрные тени — видимо, болят почки. Судя по тореадоровским бачкам и чёрной бабочке в дневное время, принадлежал к артистическому миру.

— Не–е–ет, — неуверенно протянул Татауров, поднимаясь со скрипнувшей кровати и поправляя на животе резинку выцветшего бумажного трико.

Протягивая для объятия худые руки, незнакомец напомнил:

— Киев, Харьков, да что там — почти все малороссийские цирки, где вы боролись в девятьсот десятые годы… Лазарь Ефимович Барский!

— О! — сказал Татауров, хотя — убей, но не помнил. Шут его знает, может, артист, а то и шталмейстер. Много таких, с опереточными бачками, ошивались подле него, когда он был в зените славы. — Как же, как же… Присаживайтесь, — и одним махом вырвал из щели между буфетом и кушеткой тяжёлый дубовый стул с высоченной резной спинкой.

Но прежде чем присесть, Лазарь Ефимович облапил его длинными, как рычаги, руками, похлопал по спине. Татауров ответил тем же. И они даже облобызались.

Наконец гость сел на поставленный посередине ковра стул и огляделся.

— Княжеская обстановка.

— Приобрёл по случаю, — скромно объяснил Татауров.

— Комната одна?

— Да где уж больше–то? Не те времена.

— И не говорите, — усмехнулся Лазарь Ефимович. Снова оглядел апартаменты. Пианино с двумя увесистыми бронзовыми канделябрами на крышке, такие же бра на стенах… Спросил: — И обстановку по случаю?

— Да. Хозяйка срочно уезжала к дочери — продала. Повезло.

— И много отвалили?

— Порядком, — скромно ответил Татауров.

— Значит, пети–мети ещё водятся? — усмехнулся Лазарь Ефимович и потёр большим пальцем об указательный.

— Не жалуюсь, — набил себе цену Татауров, скромно потупившись.

— Греки помогают? «В здоровом теле — здоровый дух»?

— Да ведь единственный заработок… — развёл руками Татауров и вздохнул: — Годы не те. — Поразглядывав мутно–голубую наколку на двупалой ладони, неожиданно вскинул глаза и спросил: — Ну а вы?.. То есть в смысле заработка?

— А я? Я как раз то, что вам нужно, — рассмеялся гость.

— Антрепренёр?