По окончании вечера, на котором он даже и не апеллировал к такой дешёвке, как подковы и кочерга, Татауров переходил из рук в руки, его поздравляли, девчонки подсовывали открытки для автографов, а у одного мальца он даже расписался на ракетке для пинг–понга… Было многолюдно, шумно. И, конечно, жарко и душно. Но ему не надоедало отвечать на вопросы, пожимать руки, снова и снова расписываться, и его огорчало, что Лазарь приказал электрику вырубить свет.

А хозяин, подталкивая его к выходу и отмахиваясь от уборщицы, шептал:

— Сейчас банкетик соорудим, обмоем ваш успех и наш барыш. Жена уже заждалась нас.

К банкету они прикатили на «Победе», и Татауров удивился, что в доме Лазаря было уже полное застолье гостей. От ярких ваз, графинов и бутылок зарябило в глазах, он никого не успел рассмотреть, так как хозяин провёл его мимо гостей — в кабинет, вытащил из портфеля деньги и стал отсчитывать: ассигнация — Татаурову, ассигнация — себе.

— Ну, благодетель, — пошутил борец, вставая и рассовывая пухлые пачки по карманам.

Справедливая делёжка уравняла их друг с другом и сулила повторение дохода. Татауров понимал, что Лазарь не оплошает и в следующий раз.

Связанные одной ниточкой, они вышли к гостям, которые приветствовали их аплодисментами, и Татауров сразу же оказался между хозяином и, как ни странно, той пышнотелой блондинкой, которая отрекомендовалась его поклонницей.

Будь помоложе, он пошёл бы на неё приступом, но он ограничился тем, что ущипнул её, когда дама спросила:

— Вы не сердитесь на меня? Но, честное слово, все билеты были проданы. А я так хотела послушать вас.

Пил он много, но, как казалось ему, был в форме. Сразу же оказался душой общества, рассказывал о своих похождениях в европейских столицах.

Мужчины поснимали пиджаки, а он — нет: знал, что мохнатая визитка ему к лицу.

Часто поднимался во весь рост и, позвякивая вилкой о графин, требуя внимания, восклицал:

— Выпьем за моих друзей — за Поддубного и Уланова!

Его поддерживали охотно. А захмелевший хозяин, касаясь татауровского уха носом в подтёках пудры, шептал:

— У нас ещё будет не один подряд.

Нанизывая на вилку сочную, белоснежную, с оранжевой подпалинкой частичку краба, Татауров подмигивал:

— Ты — мне, я — тебе? — и снова, побрякав вилкой о стекло, начинал хвастать: — Бывало, сойдутся борцы после цирка в «Яре» или у Тестова… Вот так же икорка, балычок, как у Лазаря Ефимовича…

После ужина, когда дом опустел, они перекинулись с хозяином и его двумя друзьями в покер. Бросая карту, Татауров бормотал привязавшееся: «Ты — мне, я — тебе». А подгребая взятку, оглядев всех, победоносно заявлял:

— Правь, Британия! — и снова углублялся в карты, распахнутые веером в его огромной двупалой ручище, приговаривал: — Покер — Джокер, префер — зефер, безик–медик, макао — какао…

Уехал он утром в лазаревской «Победе», выслушав массу комплиментов от шофёра, который был вчера в Доме культуры. Уехал с солидным выигрышем. Этот выигрыш, вместе с барышом, полученным за выступление, позволял ему жить безбедно несколько месяцев.

С этого дня у Татаурова началась полоса везения. Он был нарасхват, крупные санатории перепечатали хвастливую афишу, любой зал всякий раз был набит до отказа, а воспоминания его, после того как он стал меньше болтать о себе, а больше рассказывать о Поддубном, Уланове, Заикине и других чемпионах, поднимавших престиж России, — вызывали бурю оваций, и «Курортная правда» даже напечатала статью «Во славу русского спорта», где лекциям Татаурова была дана высокая оценка.

Но как бы ни взыгрывало самолюбие борца, куда дороже для него были те доходы, которые увеличились во сто крат благодаря помощи Лазаря. В знакомцах у этого пройдохи ходила добрая половина заведующих клубами, культурников и других деятелей, от кого зависело проведение встреч на всём побережье от Севастополя до Алушты. Как он нашёл с ними общий язык, какой процент дохода брал себе, — Татауров не знал. Да и зачем ему было знать это, когда и без того солидная мзда всегда перекочёвывала в его карманы?

К концу бархатного сезона вклад на его сберкнижке снова перевалил за пятьдесят тысяч, как это было до покупки комнаты с шикарной обстановкой. Прежде, получив подобные деньги, Татауров ударился бы в загул. Но теперь он стал не то чтобы скаредным, а бережливым. Не отказывал он себе только в питании, и ежедневное хождение на базар превратилось для него в приятный ритуал. Он подолгу выбирал курочку, а то и гуся, дегустировал на язык и на запах самодельное виноградное вино, облюбовывал персики и груши. Таясь соседского любопытства, всё чаще и чаще готовил обед не на кухне, а в комнате.

Жизнь Татаурова протекала счастливо и спокойно.

38

Наташа специально уселась к окну самолёта — надо было всё увидеть и запомнить, чтобы потом рассказать Рюрику. Однако под ногами были лишь облака, похожие на огромные комья ваты. Над Балтийским морем самолёт начал проваливаться в воздушные ямы, и стюардесса сказала, что пилот будет вынужден посадить их в Стокгольме.