Видя, что Рюрик окончательно устал и упал духом, Наташа объединялась с его отцом, и они начинали над ним подтрунивать. Он виновато улыбался в ответ, и только один раз сказал с усилием:

— Не надо, Натка. Мне всё опротивело. Я, наверное, всё брошу…

— Ты с ума сошёл? — ужаснулась она.

А Рюрик промолчал. Ему хотелось теперь только одиночества.

Тёща жарко натопила печи, было душно. Пахло разогретыми полированными поверхностями старой мебели. В просвете дверей тускло вырисовывались рахитичные ножки ломберного столика. Будь проклят этот модерн! Ещё удивительно, как картины Рюрика не приобрели привкус этой пошлости…

Он вскочил с кровати. Нет! К чёрту! Он прав! Ведь его картины понравились многим!

Как всё–таки это здорово, что одним прикосновением к пластмассовой кнопке можно залить всю комнату ослепительным светом. Что это за книга лежит на тумбочке? Рюрик подошёл к ней и прочитал отчёркнутые красным карандашом слова: «Джин, даже и не думай об этом. Ну, предположим, что ты будешь побит? Что с того? Есть вещи похуже». Он с любопытством посмотрел на переплёт. А! Это та самая книга, которая осталась в наследство от Мишки — «Мужчина должен бороться». Он так и не удосужился прочитать её. А что за автограф на титульном листке? «Михаилу Коверзневу с уверенностью, что он ещё превзойдёт своего учителя… В Москве, на стадионе, после митинга, на котором мы все решили идти на фронт». И подпись. Чья? Ух ты! Да это же прославленный боксёр, чемпион страны!

А ему–то казалось, что Наташа отступилась от попыток раскачать его и стала спокойной и равнодушной!.. Было что–то символичное в том, что она подсунула сейчас эту книгу Рюрику. «Что я прочёл за последнее время? — спросил он себя и с книгой в руке подошёл к этажерке. — Ничего». Взгляд его упал на монографию «Андрей Рублёв». Рюрик забыл о книгах, вытащил монографию и начал листать её. В этих вещах, писанных несколько сот лет назад, было больше современности, чем в военных полотнах Старика… Нет, путь Рюрика никогда не был усыпан розами. Наоборот, он чаще шагал по терниям. Но всё–таки рано начали отпевать его, — и вообще, откуда этот похоронный звон?..

Наутро Рюрик взвалил этюдник на плечо и отправился на каток, не зная ещё, какому замыслу он сегодня отдаст себя.

37

Поначалу Татауров радовался, что ни в Ялте, ни в окрестных санаториях не встретил ни одного своего поклонника: благополучие тогда было дороже тщеславия.

Засыпая, он вспоминал своё прозябание в Измаиле, где завершился круг его скитаний по заграницам. Что и говорить, к концу двадцатых годов он обрюзг от пива и жирной пищи, выдохся, потерял спортивную форму и больше куролесил, чем боролся. Правда, на эти годы приходилась самая большая его слава, но по прошествии многих лет, просматривая десятки газетных заметок на всех языках Европы, он понимал, что его имя просто–напросто трепали в связи с различными скандалами. Ни разу о нём не писали как о победителе хотя бы захудалого чемпиона. Да и откуда он мог быть победителем, когда сам избегал схваток?

Вот тогда–то Татауров и осел в Измаиле и в самом его центре, на бульваре королевы Марии, открыл «Арену спорта» — пыльный круг, огороженный брезентовой стенкой без купола. Зрителей всегда почти не было, назначенное на пять часов вечера представление начиналось в шесть, а то и позже. Полтора–два десятка человек томились под солнцем, а что он мог предложить им в это время, кроме вальсов и маршей оркестра из соседней гимназии? Наконец и ему самому надоело ждать. Другой бы на его месте сейчас пустил в цирк околачивающихся у входа мальчишек. Но не таков был Татауров. Злясь на безденежную мелюзгу, он сгонял их даже с деревьев и только тогда начинал представление.

Боролись две–три пары атлетов, кто–нибудь выжимал стокилограммовую штангу, проделывал на шатких снарядах акробатические номера. После каждого номера артисты обходили с тарелочкой публику, на которую скупо ложились медные леи.

Так он и прозябал из года в год.

Во время оккупации немцы его не тронули, но дела его пришли в окончательный упадок.

Он искренне обрадовался освобождению Румынии и при первой возможности вернулся на родину. Несколько следователей беседовали с ним, ворошили его прошлое, но, как он понял, у них не было никаких улик, бросающих на него тень, кроме того, что он когда–то сбежал за границу под напором Красной Армии.

Слава богу, о его солидном взносе в поддержку белогвардейцев не было ничего известно. Вот ведь как всё оборачивается в нашем неустойчивом мире: тогда мечтал, чтоб казанские газеты расхвалили его патриотический жест, а сейчас благодарит судьбу, что всё оказалось шито–крыто.

Нет никаких документов о его грехах! Нет!

Беспокоила его только фотография, на которой в 1908 году он был запечатлён чуть ли не в обнимку со знаменитым иеромонахом Илиодором, после того как этот святой отец отслужил заочную панихиду в Царицыне по его отцу. И надо же было, чтобы «Синий журнал» обнародовал этот снимок!