Читаем Чемпионы полностью

— Петру прима долиэ. (В первый раз).

Татауров ещё поболтал с ними немного и, распрощавшись, сказал Лазарю с гордостью:

— Помнят румыны, как я у них чемпионаты держал.

— Удивительно хороший народ, — похвалил шофёр, полуобернувшись к Татаурову. — Любят нас, считают своими освободителями. Вообще тут масса самых разных людей, — все великолепные ребята.

Татауров хотел спросить, кто ещё бывает и с какой целью, но вдруг испугался: «Что это я? А если тот же Лазарь подумает, что я собираю сведения о Военно — Морском Флоте? Да любой намёк в моём положении…»

Лазарь, видимо, не заметил этого, продолжал наставлять:

— Какой козырь! Ах, не спросили имени морячка! Ну ничего, сочините румынское имя. С этой встречи и начнёте своё выступление: «Русский богатырь — любимец румын!» Интернационализм, связь поколений… Ах, как можно обыграть! Зрители будут визжать и плакать.

Татауров покосился на него, подумал: «А чего я паникую? Корабли — на виду, пересчитать можно. На бескозырках написано, кто, откуда… Вон и девки наши хихикают с румынами и… прочими». Эта мысль его успокоила, и в холл Дома культуры он вошёл по–хозяйски — представительный, знающий себе цену, вкусивший мировой славы чемпион, в просторном пиджаке из серого мохнатого твида, в таком же мохнатом свитере, выше всех на голову.

Ещё на улице, при входе в холл, его поразила огромная яркая лента афиш, наклеенных впритык одна к другой, — не меньше полутора десятков. И здесь, в холле, рябило от них в глазах — Лазарь постарался, развесил по стенкам и даже по колоннам. Холл был забит зрителями, главным образом морячками и девушками. Два контролёра пытались управлять этой разбушевавшейся стихией.

В кабинете у Лазаря крутился большой электровеер, было прохладно. На полированном столике стояли бутылки боржоми, тяжёлые стаканы, лежал никелированный ключ. Пока хозяин ходил переодеваться, Татауров откупорил одну бутылку — сидел, попивал щиплющую горло воду. Радостная лихорадка трясла его могучее тело, словно он сейчас должен был сцепиться с противником.

Появление Лазаря (во фраке с блестящими лацканами, в чёрной бабочке; набриолиненные волосы разделяет прямой пробор; нос с горбинкой припудрен) ещё глубже окунуло его в прошлое: да, да, всё как перед ответственным матчем!

И — естественно — не обошлось без дамы, которая, как в былые времена, отрекомендовалась поклонницей его таланта.

— Вот, к вашей милости, — лукаво объяснил Лазарь, словно сам не мог дать ей контрамарку.

Татауров оценил его благородство. Отпахнул твидовую полу пиджака и зачем–то вытащил из брючного кармана массивные серебряные часы. Посмотрел на них, приказал Лазарю тоном, не терпящим отказа:

— Устройте в вашу ложу.

Только после этого рассмотрел просительницу. Неожиданно вспомнилась дебелая купчиха из Филейского монастыря. Только ту вроде бы отличали чёрные косы, а эта — блондинка, волосы уложены по моде — «венчик мира». Он знал, что под его взглядом женщины до сих пор начинают одёргивать юбки на коленях. Но эта — ничего, выдержала, даже улыбнулась.

Лазарь сказал, непонятно усмехнувшись:

— Ну, раз хозяин сегодняшнего вечера приказывает, придётся. Хотя у меня там уже битком набито, — и обернулся к даме: — Цените. — А когда она выходила из кабинета, раскачивая пышными бёдрами, шепнул Татаурову игриво: — Хороша бестия?

— Хороша, — вздохнул Татауров. — Да я‑то уж не тот стал.

— Старый конь борозды не испортит, — находчиво подбодрил его Лазарь.

— Но и глубоко не вспашет, — снова вздохнул Татауров.

В неприкрытую дверь доносилась из холла песня:

Будет атом и у нас,

То, что надо, в самый раз,

И кое–что другое…

Давешний совет Лазаря заострить своё выступление на воспоминаниях подхлестнул Татаурова. Яркие афиши, фрак новоявленного антрепренёра, просительница контрамарки — всё было как в дореволюционном цирке… Он был в ударе! Он хвастал и острил! Вспоминал о Поддубном и Заикине, о Вахтурове и Уланове. Знали бы слушатели, какие узы связывали их с Татауровым! Только подумать! Париж, Елисейские поля… Кортеж из зафрахтованных такси на площади Этуаль. Могучая сила русского богатыря, Татуированного, сводившая с ума его поклонников… Российская школа борьбы… Они были непобедимы…

Снова и снова он возвращался к своей славе, пока не понял, что его заносит. Тогда он стал говорить о том, о чём обычно рассказывал в санаториях: о роли спорта в укреплении здоровья, но вскоре опять вернулся к прошлым чемпионатам и даже ввернул давно зазубренную фразу о том, что спортивная схватка уплотняет эмоции и позволяет борцу за единицу времени прожить вдвое большую жизнь… В общем, блеснул не только как борец, но и как интеллектуал.