Читаем Чемпионы полностью

Рюрик посмотрел на него слепо и бессмысленно, но тут же вспыхнул, подумав о тоне, каким это было сказано. Ещё ночью ему казалось, что способность сопротивляться была в нём сломлена, а сейчас ему захотелось ринуться в бой. И он сказал с негодованием:

— Яркость! Яркость! Да что вы её все так боитесь? Вас лично устраивает яркость красок Сарьяна?

— Сарьян тут ни при чём, — пробормотал тот.

— Нет, устраивает? — настаивал Рюрик.

— Ну, у Сарьяна такая натура. Он пишет южные горы, а там разреженный воздух, потому и краски такие яркие.

— Ну, хорошо. А Рокуэл Кент? Это уже север.

Рюрик не был уверен, что директор знает Кента, но, оказывается, недооценил его.

— Это тоже натура, — сказал тот. — Северное солнце заставляет сверкать льды яркими красками.

— Краски, краски, — сердито сказал Рюрик. — Краски везде хорошие, только надо уметь их видеть. Что, у нас солнце, что ли, не светит? Посмотрите, какие краски находят у нас дымковские мастерицы!

Он выбрал среди игрушек на полке расписного оленя и протянул директору худфонда. Но тот не взял его и спрятал руки за спину.

А вместо него промурлыкал Заказчик:

— Игрушечка эта ваша — сплошной бред.

Директор худфонда усмехнулся и проговорил:

— Допустим, не бред, но не разрисовал же бы ты оленя кольцами?

— А почему бы нет? — искренне удивился Рюрик.

— А что бы они у тебя обозначали?

— Что? Да я представляю себе так: олень продирается сквозь чащу и солнце пронизывает листья и падает на него такими весёлыми и замысловатыми пятнами.

На протяжении их разговора Заказчик топтался в нерешительности. Потом вдруг подхватил портфель и промурлыкал:

— Ваш разговор перешёл в сферы, которые не имеют ко мне отношения, и я позволю себе откланяться. Не обижайтесь на меня, но дело есть дело…

— Постойте! — окликнул его Рюрик и протянул ему картинку от конфетки, мстительно спросил: — А если вам нарисовать что–нибудь в таком духе?

Заказчик поглядел на него с опаской и шмыгнул за дверь. А Рюрик усмехнулся: ещё позавчера он, наверное, сделал бы всё, что от него потребовали, но теперь он не хотел никому угождать.

Директор развёл руками, молча поклонился и ушёл следом.

Итак, договорились: дымковская игрушка — это бред… Заказчик может спать спокойно: сколько угодно найдётся халтурщиков, которые изобразят его упитанного гражданина с бодряческой улыбкой, довольного собой и тем, что он хранит деньги в сберкассе. Рюрика, слава богу, это ничуть не касается… Но он понимал, что просто пыжится, из кожи вон лезет, уверяя себя, что ему всё нипочём. А на самом деле пережитое за сутки вылилось в тупую усталость. Казалось, что статья сломила, опустошила его. А ведь как они были счастливы с Наташей, особенно последнее времяРюрик видел, с какой любовью она притрагивается к его картинам, и потребность помириться с ней, загладить свою грубость овладела им. О, как ему хотелось рассказать Наташе об истории с рекламами! Но у него не хватало духу нанести ей ещё новый удар. И он ходил по комнате и насвистывал — не понимая, что не умеет притворяться…

Он всё–таки надеялся, что на обсуждении выставки его картины будут реабилитированы. Но, когда этот день настал, он в продолжение всего собрания казался себе человеком, потерпевшим кораблекрушение: волна то подымала его на гребень, то швыряла в бездну и, ударив о камни, относила назад, в море. Первым заставил оборваться его сердце московский искусствовед, который в своём докладе не обмолвился ни одним словом даже об «Одержимой». Однако трое выступавших вслед за ним поставили ему это в упрёк. Но когда на трибуну поднялся Старик, Рюрик понял, что он добьёт его. Тот говорил долго и солидно, в основном повторяя доклад, и только в конце, как бы между прочим, сказал:

— Кстати, о Коверзневе. Думается, что заметка была правильной. Но пусть уж он извинит нудного старика… — Он помолчал немного, стеснительно откашлялся. — Пусть простит, что я воспользуюсь трибуной для того, чтобы ещё раз предостеречь его, молодого и талантливого художника: всех нас огорчает, что стоит он на неправильном пути… И зачем он увлёкся одними спортсменами? Словно и не кипит вокруг нас бурная жизнь, словно нет вокруг нас бурной стройки, которая требует своего отображения… — После этого Старик заговорил о другом, все заспорили, и вскоре забыли о Рюрике.

Рюрик с надеждой взглянул на искусствоведа, но тот смотрел на него холодными глазами и хранил величественный нейтралитет.

А наутро директорша музея, пряча взгляд, разрешила ему забрать домой все вещи. И когда он пришёл за последней связкой, сказала:

— Слушайте, зачем вы портите отношения с начальством?

— Я? С начальством? — удивился Рюрик.

Она вздохнула и сказала:

— Говорят, вы огулом раскритиковали все его картины о войне…

Острая догадка впилась в мозг Рюрика, но он ничего не сказал и ушёл.

Через день в газете была напечатана статья искусствоведа, в которой так и не было ни строки о Рюрике. Это не вызвало в нём негодования, а лишь недоумение, и он даже подумал: «Ещё хорошо, что в газете нет обвинений Старика».