Читаем Чемпионы полностью

Несколько дней подряд он приходил на баскетбольную площадку даже с мольбертом… Мольберт был тяжёл, солнце нещадно палило, но Рюрик упивался работой. А после этого ему снова стало не до стадиона. Он не выходил из дому до самой осени — писал картину, которую назвал «Преимущество». Несмотря на то что он изобразил центр площадки, каждый при взгляде на картину говорил, что за жёлтыми баскетболистами явное преимущество. Мяч был у красных, их фигуры были так же гибки и порывисты, плавный и мягкий фон, казалось, так же подчёркивал их страсть к победе, а победителями всё–таки были жёлтые! Из–за неожиданной игры красок эта вещь даже ему самому казалась прямо–таки колдовской…

Рюрик чувствовал, что картина опустошила его, и поэтому согласился сделать для газеты несколько портретов футболистов. Впервые работа сулила деньги. Наконец–то! Он уже не мог без стыда смотреть в глаза Наташи.

Но даже работе, которая отвлекала его от картин, он отдавал всего себя. Зато уж здесь он считал вправе помыкать натурой, как ему вздумается. И когда футболист без разрешения менял позу, Рюрик выходил из себя, и тому ничего не оставалось, как ждать, когда утихнет буря.

Портреты понравились редактору, и он заказал Рюрику серию зарисовок городских новостроек, но Рюрик отказался от неё, так как за день перед этим предложили оформить рекламные витрины сберкасс. Ему была обещана сумма, о которой он даже и не мечтал. Он представил, как завалит Наташу цветами и подарками, и показался себе великодушным и самоотверженным.

Они снова стали вечерами гулять по городу.

Всё было, как прежде, до войны, с той только разницей, что сейчас не надо было гадать, который час, не надо торопиться по домам, больше того — не надо было расставаться… Рюрик как–то хотел сказать, что только сейчас к ним пришёл медовый месяц, но хорошо, что не осквернил свои губы подобным признанием — то, что было в канун его ухода на фронт, стоило не месяца, а всей жизни.

Но так или иначе, они сейчас торопились вознаградить себя за потерянный год. Он казался им невероятно смешным — женатые, а прожили его словно врозь!

Дожди окончательно сделали их счастливыми: пусть другие целуются в чужих подъездах, а они могут спокойно стоять у распахнутого окна и целоваться, сколько им вздумается, и слушать, как сад, наполненный шелестом множества капель, поёт им о счастье.

Даже есть с одной сковородки было сейчас для них наслаждением. Они терпеливо дожидались, когда уснёт мать, которая, как все овдовевшие матери, была ревнива, и прокрадывались полуодетыми на кухню. В день Наташиной получки они даже закатили целый пир: Наташа разбила на сковородку четыре коммерческих яйца и сама откупорила бутылку вермута. Рюрик благодушно покуривал, стряхивал пепел в топящуюся плиту, удивлялся: «И почему это мы весь год жили по–походному — обедали врозь, на ходу, даже на стадионе встречались, как случайные знакомые?»

Наташа улыбнулась ему припухшими губами, и её слова донеслись до него, словно издалека:

— Ты просто прелесть, что научил меня любоваться огнём. Но насчёт кухни — это моя заслуга. Помнишь, я тебе говорила, что люблю обедать на кухне, ходить босиком, есть чёрный хлеб с солью? И сейчас, когда я вырвалась из–под маминой опеки, я просто наслаждаюсь всем этим. А ты балуешь меня, потакаешь во всём. Эх ты!..

Наташа сидела, как и он, на полу, обхватив колени руками. Сорочка сползла с её крутого плеча, огненные блики трепетно играли на загорелой коже. Рюрик не удержался — потянулся к плечу губами.

Чувство мальчишеской влюблённости не покидало его все эти дни, и удача следовала за удачей: он почти походя сделал остроумные эскизы сберкассовских реклам, а тут ещё стало известно, что комиссия, отбиравшая картины на областную выставку, единогласно выделила ему целую стену.

Предвыставочная суета ненадолго отвлекла его от реклам — надо было окантовать картины и акварели, заказать рамы для картин.

Он сам развешивал свои вещи, ревниво прислушиваясь к тому, что говорят о них художники. О, сколько раз сердце его стремительно падало (падало с такой головокружительной высоты, словно он стоял не на стремянке, а на краю откоса) — и разбивалось вдребезги где–то там, внизу! Но как будто бы все очень хорошо отзывались о его работах. Особенно усердствовали его товарищи по училищу. Он старался уверить себя, что их мнение не квалифицированно, потому что из них не получилось художников, — один из них ретушировал фотографии для газеты, другой писал вывески, третий пробавлялся этикетками для мёда и маринованных грибов, — но всё–таки их слова заставляли сладостно сжиматься его сердце. Рюрик окончательно проникся к ним благодарностью, когда они сообщили, что бывший директор училища намекнул им — «Одержимая», «Венера с коньками» и «Преимущество», очевидно, будут приобретены музеем.

Удивительно, что Наташа не обрадовалась этой новости.

— Мне жалко, — сказала она грустно. — Я согласна жить впроголодь, только бы не расставаться с ними. — И, упрямо тряхнув головой, заявила: — С «Венерой», во всяком случае, я не расстанусь.