Стряхиваем с себя оцепенение. Стрелок и Мальчик снова увидели портал в другое измерение, ведущий к Темной башне. Но шагнуть туда — и нет пути обратно. Никогда. Впереди два дня пути. Мы вернулись. Портал снова закрылся на какое-то время.

<p>Личка</p>

Уже дома открываю личные сообщения. Папка «Пацаны».

Закрываю папку. То, о чем другие читают в безликих новостях, мне приносят люди, которых я знаю, которых обнимала, с которыми делила сухпайки, бутерброды с икрой в забитых БК располагах. Смеялась, обнимала, шутила. Мои новости персонализированы до невозможности. У них есть имена, голоса, тепло рук. Когда-то — было.

В пятницу наконец-то раздался этот долгожданный звонок. Позвонил Грин:

— Шалом, Ленусик. Как ты там?

— Теперь совсем хорошо.

— Вал не звонил?

— Нет, а должен был?

— Ты это… В общем, сильно не принимай к сердцу. Жгут 200… не вышел он… Ленусик, ты тут?!

Сердце делает скачок и пытается сбавить ритм. Руки становятся ледяными, негнущимися и отказываются держать руль. Торможу на обочине, включаю аварийку. Плакать нельзя, да и нет слез. Должны были встретиться в Луганске в сентябре, но теперь уже не встретимся никогда в этой реальности. Никогда. Страшное слово, принятие которого ты меняешь на часть своей души, на огромный шрам на сердце.

— Ленусик, это война. Не плачь только. Сейчас тут разберемся, приедешь к морю. Отдохнешь, позагораешь. Пацаны наши поедут, и ты с ними. Чтобы я не волновался, что тебя там опять в Дебальцево занесет. — Грин смеется. Голос усталый. А меня в эту самую секунду накрывает густой волной безотчетного страха. Даже не страха — ужаса. Я вдруг представляю такой же вечер, ту же магистраль, та же музыка играет в машине, но звонит другой человек и знакомым, но другим голосом говорит:

— Лен, ты только не волнуйся, это война, это был выбор каждого из нас… но Грин…

И ровно в этот момент я понимаю, что все, принятое мной когда-то за страх, не было им. Я просто еще не знала, что такое бояться по-настоящему. Волю этой волне я даю ровно на мгновение. Прилив — отлив. Я не должна бояться. Страх убивает разум. Губы и язык не слушаются. Но я старательно выдавливаю из себя практически по слогам:

— Я тебя очень прошу… вот очень. Береги себя… пожалуйста…

— Берегу. Выше нос. И это… ты хоть ела там что?

Дома открываю личные сообщения снова.

Беру стакан воды, капаю туда какие-то модные капли от всего. Выхожу на террасу. Где-то смеются люди, на площадке в конце поселка — музыка, под которую спортивные подтянутые благополучные мои соседи играют в пляжный волейбол. По далекому шоссе едут машины с открытым верхом, в них наслаждаются скоростью и тем, что они принимают за свободу, столичные жители. Август заканчивается. Я смотрю в небо. Нахожу ее.