Читаем Время говорить полностью

В ту нашу встречу перед Ту би-Шватом Томэр был особенно небрежен, почти не обращал на меня внимания и перебивал, когда я пыталась рассказать что-либо о себе, например о похоронах дедушки (я, конечно же, красочно описала все в письме, но он на него так ничего и не ответил – формально выразил сочувствие, и всё). А я, идиотка, специально заказала фисташковое мороженое, а не любимое орехово-шоколадное, чтобы не отвлекаться от главного – от Томэра, от нашего странного свидания, потому что фисташковый вкус был хоть и не самый любимый, но необычный, небудничный, и эту необычность и небудничность я хотела подчеркнуть и оставить во вкусовых воспоминаниях.

«А зачем тебе нужны новые джинсы? – спросила я Томэра в надежде, что о себе он будет говорить более оживленно. – Ты же редко бываешь на гражданке?» «Меня пригласили на вечеринку, – ответил Томэр, – а у меня все джинсы еще со школьной поры…» Потом рассказал армейский анекдот, но я уже его не слушала, а только делала вид, что слушаю, и старалась улыбаться, чтобы Томэр не подумал, будто я обиделась (хотя, похоже, ему даже в голову такое не приходило). Фисташковое мороженое в вафельном стаканчике я не доела и выбросила в мусор, заявив, что оно мне не понравилось. «Зачем ты его взяла?» – удивился Томэр. «Именно поэтому: хотела дать ему второй шанс, время от времени надо давать фисташковому мороженому еще один шанс…» «Ты очень странная, и мне это решительно нравится», – промурлыкал Томэр своим красивым голосом, но я ничего не ответила.

На этот раз ему не удалось усыпить мою бдительность. Он ходит на вечеринки – без меня. И спокойно заявляет мне об этом. У него своя жизнь, и я в этой жизни занимаю очень небольшое место. Девочка-дурочка, у которой можно спросить совет про джинсы и которая регулярно забавляет его своими письмами… Я решила больше не писать. И от этого мне стало так плохо, что через пару дней я заболела, и пока весь класс сажал деревья в лесу рядом с Бейт-Шемешем, я валялась в постели с высокой температурой, сочиняя в уме письма Томэру и страдая от того, что запретила себе избавляться от слов, передавая их бумаге. И тут меня осенило: зачем же отказывать себе?

Мама принесла чай и жаропонижающее, и я попросила дать мне какую-нибудь лишнюю тетрадку. Мама вернулась с большим блокнотом в красивом переплете: она обожает канцелярские товары, а с тех пор, как работает в книжном издательстве, у нее специальные купоны со скидками во всех магазинах «Офис-депо». На первой странице блокнота я написала: «Письма Томэру, которые я не пошлю». Мне понравилось. Я дважды подчеркнула эту фразу-заголовок зеленой ручкой и в тот день больше ничего не написала – уснула. Но как только температура спала, я открыла блокнот и принялась строчить с удвоенной силой и скоростью, наверстывая упущенное. Писала я почти каждый день, но это был не дневник. Это были именно письма, именно Томэру – ему и для него, вдохновленные мыслями о нем. Я продолжала писать Томэру даже более откровенно, чем раньше, ведь я знала, что письма никогда не дойдут до адресата. Я писала письма, и мне становилось легче. Я писала письма, но не посылала их и впервые со времени нашего знакомства больше не ждала звонков.

А через месяц, в первый день Пурима, Томэр позвонил.

– Привет, Мишенька! – сказал он, даже не пытаясь произнести мое имя с «русским акцентом». Но именно оттого, что он так ласково меня назвал, от того, как звучало мое домашнее русское имя в ивритском произношении, мое сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее. Я решила держать оборону и спокойно сказала:

– Привет, Томэр.

– В кого ты переоделась?

– Ни в кого.

– О-о-о, ты уже выросла из Пурима? А я – нет. Я нацепил рожки и теперь я солдат-черт, или чертовский солдат, или…

– Я просто не люблю Пурим.

– Да ладно? Все любят Пурим!

– Я – не все.

– Это же самый веселый праздник.

– Слишком веселый.

Я не бравировала, я и правда так думаю. Толпа народу в костюмах заполоняет улицы, везде веселье, громкая музыка, и все орут дурными голосами, а еще взрывают хлопушки, причем начинают за несколько недель до праздника, чтобы подготовить нас заранее, невозможно спокойно по улице пройти – хоть пару раз, но услышишь громкий взрыв и вздрогнешь, и так до поздней ночи или раннего утра… (Хотя, казалось бы, в нашей стране на тему взрыва шутить не стоит. Но такой уж мы народ – любим шутить на самые запретные темы. Вот и в сленге это отражается: сексуальная девушка – пцаца[75], а что-то очень крутое, клевое, скажем, вечеринка – пицуц[76].) А еще покупают спреи с тянущимися, нескончаемыми, тягучими нитками из пластмассы и друг друга радостно «опрыскивают», потом надо выуживать эту дрянь из волос и отовсюду, и на улице она просто везде вместе с пустыми хлопушками, серебристым «дождиком» и остальным пуримским мусором. Но этого всего я Томэру не сказала, только «слишком веселый».

– Ты и в детстве его не любила?

– В детстве любила.

– А что произошло?

– С каких пор тебя волнует, что у меня произошло? – выпалила я и сразу пожалела, что так быстро себя сдала.

– Ты же знаешь, что волнует.