Читаем Время говорить полностью

Незадолго до пасхальных каникул, в среду вечером, я возвращалась домой от Даны, мы с ней готовили конспекты по истории – в июне всему нашему классу предстояло сдавать первые экзамены для багрута[78]. У нас говорят просто багрут, а слово теуда[79] опускают, получается забавно: зрелость по математике, зрелость по Торе, зрелость по ивриту, по физике и так далее… Первоначальное значение слова уже подзабыли, что и забавно, и грустно: с десятого по двенадцатый класс слово «зрелость» ассоциируется только с тем, как напишешь экзамены… После подготовки конспектов мы ели мороженое, смотрели кино и болтали. Потом я посмотрела на часы и оказалось, уже десять. Пока доехала до Рамат-Илана, было одиннадцать. И от остановки домой шла почти в полном одиночестве: после девяти-десяти вечера по будням в небольших пригородах жизнь замирает. Конечно, вокруг университета наверняка слонялись люди, но в нашем районе было темно и тихо.

Я шла, напевая что-то себе под нос, впервые за долгое время в прекрасном настроении оттого, что наконец удалось хоть ненадолго отвлечься от Томэра и мыслей о нем… Шла и пела совершенно безмятежно и уже почти подошла к дому, как вдруг чей-то полудетский, еще не начинавший ломаться голос произнес:

– А ну стой!

Я остановилась – скорее от неожиданности, чем от испуга.

А голос продолжил:

– Давай деньги.

– Какие деньги? – растерялась я.

– Из кошелька, дура! – рассердился голос.

Я оглянулась по сторонам: между кипарисом и мусорным баком мелькнула тень, затем сделала шаг вперед, на нее упал свет от фонаря, и я увидела мальчика лет двенадцати – сердитого, набыченного, с черными распатланными кудрями, спадавшими на смуглое лицо. Мальчик выглядел настолько смешно и так напоминал маленького разгневанного Бэнци в минуты наших ссор, что я не выдержала и расхохоталась.

– Что ты ржешь, как корова? – спросил мальчик. – Это ограбление! Понятно?

– Ржут вообще-то лошади! – Я опять рассмеялась. Почему-то было необъяснимо весело.

– Ты что, больная? Не слышишь, чего тебе говорят?! – Мальчик разъярялся все больше.

А я смеялась, не могла остановиться… В слабо освещенной синеве апрельской ночи что-то блеснуло: мальчик вытащил из кармана перочинный ножик.

– Смешно? Тебе смешно? Сейчас посмеешься! Гони деньги, коза! Быстро!

И тут я разозлилась. Не испугалась, а разозлилась. Очень. Веселье сразу улетучилось, и даже абсурд ситуации больше не забавлял.

– Как тебе не стыдно?! – накинулась я на мальчика. – Как тебе не стыдно?! С чего ты взял, что у меня есть деньги? Ты что, не видишь – я школьница! И даже если есть, чем тебе помогут несчастные двадцать или пятьдесят шекелей, которые отберешь у меня? Ты явно не голодаешь. Да у тебя кроссовки лучше, чем у меня! Да-да! Мне настоящие «найки» не покупают!

– Да это папка… – пробормотал мальчик: он явно не ожидал такого отпора. – Папа купил… перед тем как сел…

– Куда сел?

– В тюрьму, дура! – На этот раз «дура» прозвучало беззлобно – как констатация факта. – И брат у меня в тюрьме, и я сяду – куда денусь?.. Так что какая разница?! А на пятьдесят шекелей можно купить пятьдесят жвачек «Базука», а потом в школе продать каждую за два шекеля, получится сто шекелей – это же сто процентов навара! Догоняешь? На половину этой суммы можно опять купить пятьдесят жвачек «Базука». Пару раз так сделать, и наберется на «найки»…

– О’кей, – сказала я, радуясь, что мальчик явно хочет поговорить, – ну а разве для этого обязательно грабить? Можешь одолжить у кого-то пятьдесят шекелей…

– У кого?! Мать разве даст? – Мальчик сдул волосы со лба, у него смешно раздулись щеки, и он опять напомнил мне Бэнци. – Она фигачит на двух работах, чтобы нас прокормить, у нее каждая агора[80] на счету. Ну, с тех пор как папа сел… До этого у нас деньги водились…

– А как ты думаешь, твоя мама фигачит ради того, чтобы ты тоже вырос преступником?

– Так она знает. – Мальчик пожал плечами и, увидев, что я не понимаю, стал говорить медленно и отчетливо, как будто объясняя очевидную вещь умственно отсталому человеку: – Она всегда знала. Про папку все знала, когда выходила за него, так что это было решено. Когда отец преступник, его сыновья тоже вырастают преступниками. Есть еще сестра, она пока мелкая, – наверно, проституткой будет…

– Боже мой! – Я ужаснулась совсем не наигранно, а по-настоящему. – В жизни не слышала такой чуши. Кто тебе это внушил?

– Ну… все так говорят… Учительница, соседи, даже мама… И ты что, про гены не слышала? Ты еще хуже учишься, чем я, что ли?

– Да у тебя каша в голове! Гены – гораздо более сложная вещь… Совсем необязательно! Кем ты вырастешь, зависит от тебя. Только от тебя. Это твой выбор.

– А что мне еще делать? С моими отметками я даже школу не закончу. А у меня еще и с поведением того… Скоро выгонят, короче.

– Судя по твоему рассказу про «Базуку», соображаешь ты очень хорошо, да и считаешь тоже.

– По математике еще ничего. Но вот остальное… Я просто не понимаю, зачем мы учим всю эту хрень…

– Значит, так. Предлагаю тебе сделку: я тебе одалживаю пятьдесят шекелей…

– Ты?