Читаем Время говорить полностью

Я молчала. Только пожала плечами, прекрасно понимая, что Томэр этого не увидит. Я понимала, к чему он клонит, и он был прав. В детстве я обожала Пурим, как и все дети, все взрослые в Израиле. Мне нравилось переодеваться, а мама всегда придумывала и делала своими руками оригинальные костюмы – не принцессу, бабочку или русалочку, а, например, кукурузу, или пришельца из космоса, или Пеппи Длинныйчулок. А в пятом классе, когда я уже дружила с Бэнци, мы с Рони собрали еще пятерых девочек из класса и переоделись в диснеевских Белоснежку и семь гномов: Белоснежкой был Бэнци в светлом парике и мини-юбке, одолженной у Ширы, а я – тем гномом, который вечно спал, и пришла в школу в пижаме… А потом, когда папа ушел, а мама провалилась в депрессию и в течение нескольких лет не только не интересовалась моими костюмами, но даже не всегда знала, какой сегодня праздник, Пурим или Йом-Кипур, всеобщее, всенародное веселье только подчеркивало грусть, повисшую, как паутина, в нашем доме, грусть, которую невозможно было вымести ни одной метлой. Тогда я и перестала любить Пурим. А когда мама поправилась, но я продолжала ожидать рецидива, подвоха, чувство пуримской оголтелой радости, бесшабашного веселья так и не вернулось. Однако говорить все это Томэру не хотелось. Я молчала.

– А я так надеялся получить от одной рыжей девушки мишлоах манот[77]… – продолжил Томэр.

Я тут же вспомнила, как в младших и средних классах мы обменивались на Пурим мишлоах манот, но помимо этого каждая семья посылала пакет со сладостями одиноким солдатам – так у нас называют солдат-сирот или тех, чьи родители за границей. Мы с мамой ходили и выбирали шоколадки, печенье, мятные конфеты, стеклянные бутылочки с виноградным соком, потом мама это все упаковывала, а я в мишлоах манот солдату всегда вкладывала нарисованную пастельными мелками открытку, в которой писала: «Спасибо, что ты нас охраняешь!» Мне и сейчас хотелось сказать так Томэру, я и в последний месяц про это думала, только с упреком, мне хотелось, чтобы он охранял не нас, а меня – лично меня, и не по долгу службы, а по любви, которая долгом быть не может. Я сказала:

– Ты – не одинокий солдат!

– Еще как одинокий! – запротестовал Томэр. Я поняла, на что он намекает, но решила не сдаваться, опять промолчала. – Как я могу быть не одиноким, если перестал получать твои письма? – наступал Томэр.

Я почувствовала, что еще чуть-чуть и сломаюсь, и сказала:

– Мне было некогда. И сейчас тоже некогда.

Скомканно попрощалась и нажала на кнопку отбоя. Вроде я должна была порадоваться своей выдержке, но никакой радости не ощутила. Наоборот, хотелось плакать. Я села писать Томэру письмо в свою тетрадку, и сразу стало легче.

Я не врала: мне правда было некогда. За неделю до Пурима у мамы случился очередной эпизод депрессии – впервые за последние два года, даже больше. Случилось то, чего я так боялась. Мне казалось: как только это случится, я перестану бояться, расслаблюсь, ведь зачем бояться, когда уже свершилось, произошло, поэтому я одновременно боялась и ждала. Но тем утром, когда мама вялым голосом сообщила, что у нее нет сил вставать с постели и на работу она не пойдет, и я заметила знакомый отсутствующий взгляд, я совсем не расслабилась и никакого облегчения оттого, что мои страхи сбылись, не наступило. Я сразу позвонила Сарит, и та приехала, а я подумала: хорошо, что издательство принадлежит ей и она сама решает, когда ей не работать, не будет ругать маму за пропуск работы…

Я была страшно благодарна Сарит: не знаю, как бы справилась без нее. Баба Роза была слишком занята здоровьем дедушки Сёмы и постоянно ходила с ним по врачам. А Сарит привозила нам еду, иногда даже что-то готовила, но главное, постоянно находилась рядом с мамой, даже ночевала у нас, чтобы не оставлять маму одну. В эти дни, когда я приходила домой и ощущала знакомый «запах пепельницы», я не только не сердилась, но чувствовала облегчение и почти с нежностью смотрела на разбросанные по всей квартире зажигалки. Слишком громкий прокуренный голос Сарит меня теперь тоже умиротворял и успокаивал: мама почти не разговаривала, а от постоянной тишины мне становилось жутко… Я всегда понимала, что Сарит – преданный человек и хорошая подруга, но такого не ожидала.