Читаем Время говорить полностью

А я повела Майку в ванную: «Давай умоемся». Она резким движением подставила под кран всю голову, чтобы намочить и волосы – струйки воды стекали по ее лицу, по огромным солнечным очкам, которые она отказывалась снимать. «Хоть протрезвею», – бормотала она. «Ты замочила плащ, Майка, давай снимем его…» Под плащом оказалось черное нижнее белье. Я стала поспешно застегивать пуговицы обратно: «О’кей, о’кей, плащ оставляем… Может, хоть очки уберем?» Майка стащила очки, и я увидела, что вместо глаз у нее узенькие щелочки, а вокруг – все опухшее и красное.

– Я уже старая, Мишка, не могу безнаказанно плакать.

– Ты совсем не старая!

– Мне тридцать. Слишком рано, чтобы потерять отца, и слишком поздно для всего остального.

– Не говори глупостей.

– Ты ничего про это не знаешь. Я была юная, юная, юная и вдруг… никому не нужная женщина среднего возраста. Только папа меня и любил…

– Тебе до среднего возраста далеко!

– Тело не врет. Вот – глаза, сама видишь… Задница уже не такая тугая… И тут, и тут – кожа немного дряблая… И сиськи начинают подвисать, хотя я никого ими не кормила.

Я начала опасаться, что у Майки алкогольная горячка, поскольку выглядела она так же, как всегда, кроме, конечно, глаз.

– В прошлом году папа попросил меня познакомить его с моим очередным парнем, а я сказала: «Ну зачем, папочка? Ты только привыкнешь, а у меня уже будет другой. Вот когда соберусь замуж, обязательно познакомлю…» А теперь папы нет. И замуж я, наверное, никогда не выйду…

– Почему, Майка?

– Да не за кого! Они все… ничтожества! Некого любить. И меня никто полюбить не сможет. Только папа меня любил, только папа…

Я вспомнила тирады бабушки Гали, которая постоянно твердила, что Майка слишком долго командовала парнями в армии, когда была офицером, и так раскомандовалась, что теперь ни с кем не могла построить серьезные отношения. Я всегда эту теорию отрицала. По мне, дело было совсем в другом: уж слишком Майка похожа на Галю своим властным, нетерпимым характером, только Галя всегда была организованной, с четким понятием долга (что полностью передалось папе, но в извращенном варианте), а Майка – дитя своего поколения – вечно пребывала в метаниях, колебаниях и поисках…

– Майка… Это звучит кощунственно, но… если бы дедушка не умер, может, ты бы так ничего и не поняла и не встретила Рафаэля…

– Мишка, у тебя очень религиозное сознание.

– Почему это?

– Ты думаешь, что все связано. А вдруг это просто случайность?

– Нет, я уверена, что нет.

– Потому что у тебя религиозное сознание! Если ударишься в религию, не удивлюсь.

Уже, думаю я, уже ударилась: мой Бог – Томэр, Библия – «Братья Карамазовы», а вместо молитв пишу письма.

– Интересно, мне удастся родить сына? – задумчиво говорит Майка – она, как всегда, уже успела перескочить на другую тему.

– Почему именно сына?

– Ну, дом я уже построила – в детстве. Папа учил нас плотничать, и как-то раз я взяла его инструменты и построила себе домик на дереве. Дом построила, дерево посадила…

– Деревья мы тут все сажали, и не один раз!..

Правда, в этот Ту би-Шват[74] я как раз не сажала деревья – валялась дома с тяжелым вирусом. Всегда болею в феврале, это мой самый нелюбимый месяц, хотя в Израиле – начало весны и цветения. Если повезет, в середине февраля миндаль уже в цвету, не говоря уже об анемонах, цикламенах и лютиках, но, чтобы увидеть их, надо выбраться за город – в леса под Иерусалимом или на север. После вылазки на природу с Томэром, которую тогда не оценила, я все мечтала, чтобы он опять свозил меня куда-то, желательно в лес или в горы, но я была согласна даже на дюны, ведь в это время года и пустыня цветет… Однако после Хануки Томэр звонил все реже, и виделись мы только один раз: ему надо было купить новые джинсы, и он взял меня с собой в торговый центр в качестве консультанта, а потом пригласил поесть мороженое.

Я не могла понять, какую роль играю в его жизни, но ясно было одно: своей девушкой он меня не считает. В наши редкие встречи он стремился бывать в людных местах, избегая оставаться со мной наедине. Возможно, боялся, что я наброшусь на него, и не зря: огромным усилием воли я подавляла постоянное желание прикоснуться к нему. Я не понимала, чего он от меня хочет, почему продолжает хоть редко, но звонить и искать общения. Казалось, он чего-то ждет, выжидает. У меня оставалась маленькая надежда, и я цеплялась за нее. И я так привыкла писать Томэру, что не представляла своей жизни и себя вне этих писем.