Читаем Время говорить полностью

Своей пружинистой походкой он за два шага отскочил к двери и улетучился прежде, чем я успела ответить. Я вздохнула с облегчением: он больше не ревнует меня к Томэру, смирился с его существованием… А вечером получила имейл от Томэра и чуть не заплакала. День рождения был испорчен. И стало понятно, что устраивать вечеринку точно не буду – я и так колебалась, потому что последний раз отмечала день рождения с классом в одиннадцать лет и отвыкла от этого, но теперь праздновать окончательно расхотелось. Меня даже не порадовали поздравления от родных и то, что мама купила мне абонемент в мой любимый театр Камери. А вечером позвонил папа: они с Гаем спели мне в трубку «С днем рождения», а потом папа спросил, не могу ли я взять к себе на несколько дней Гая: ему надо срочно уехать на конференцию, заменить заболевшего коллегу, а Гили на каком-то семинаре в Амстердаме. Я сразу согласилась, даже не спросив у мамы.

Конечно же, Томэр объявился именно в те дни, когда у меня гостил Гай, в конце ханукальных каникул. По своему обыкновению, он пришел, не позвонив заранее и не назначив встречу. Даже после эпизода в Суккот он был уверен, что я всегда дома, всегда его жду… Был вечер, и я варила Гаю кашу. Мама отнеслась к Гаю нейтрально и даже дружелюбно, но сразу предупредила, что раз я приняла решение, не посоветовавшись с ней, то и заботиться о брате – исключительно моя ответственность. Я обрадовалась, что Томэр все же пришел, и твердо решила ни в коем случае не спрашивать его, сколько дней он уже дома, да и вообще ни о чем не спрашивать. В свои два с половиной года Гай все понимал и бегло разговаривал, а отвечать на папины вопросы после того, как Гай расскажет ему про визит Томэра, мне очень не хотелось. Я старалась быть милой, но сдержанной. Зато Томэр, наоборот, оживился. Обменявшись со мной несколькими предложениями, он стал играть и болтать с Гаем, как будто изначально собирался навестить именно его, а не меня. Гаю Томэр очень понравился, а Томэру, казалось, очень нравился Гай. Да и как он мог не нравиться – с темными кудрями до плеч и ямочками на щеках? Томэр изображал лошадку и катал Гая, пел песни, подбрасывал его, играл с ним в буйные игры и смешил, и Гай прилип к Томэру, так что в какие-то минуты я даже ревновала, причем и Гая к Томэру, и Томэра к Гаю.

Томэр помог мне искупать и покормить Гая, а потом мы уложили его (Гай спал со мной). Мы сидели по обе стороны кровати, и между нами лежал Гай. Томэр пел что-то своим низким мелодичным голосом, а я гладила Гая по спине, пока он не заснул, и все это время думала о том, что это мог бы быть наш ребенок, а может, у нас и будет такой ребенок, только со светлыми волосами, и, даже осознавая безумие этих мыслей, не гнала их от себя, только старалась не смотреть на Томэра, чтобы он, не дай бог, не догадался… Но тут телефон Томэра завибрировал, он посмотрел на экран и, ничего не объясняя, сказал, что ему пора. Не успела я обидеться, как он внезапно поцеловал мне руку, полностью обезоружив, и ушел.

Так я и провела зиму: переходя от эйфории к отчаянию и обратно – и в полную меру наслаждалась этим. Жизнь приобретала дополнительный смысл и уже не была обычной жизнью простой школьницы, и, что бы я ни делала, я сочиняла в голове письма Томэру, в которых на самом деле писала не о жизни как таковой, а о той жизни, какой хотела ее видеть. Я как бы все время следила за собой, за событиями – исподтишка, пытаясь запечатлеть и переработать, изменить. Я оформляла, ограняла эту жизнь, то есть сочиняла, создавала ее. Теперь мне уже было не совестно писать о жучках и закатах, ведь теперь за всеми этими описаниями был второй план – не только второй план моей любви, но и второй план моих страданий. Они придавали моей жизни значимость, настоящесть, своеобразную драматичность. Они помогали мне чувствовать себя ро́вней Томэру.