Читаем Время говорить полностью

Постепенно я стала развивать это качество не только в мыслях и письмах, но и в общении с друзьями. И, как ни странно, меня просек именно Офир. Как-то раз на переменке я стояла в окружении одноклассников и рассказывала про откровение, случившееся со мной во время очередной поездки в автобусе. Это произошло в час пик: автобус был забит детьми и подростками, которые горланили, толкались, дрались – короче, вели себя как самые обычные израильские дети и подростки. Водитель пытался слушать радио (периодически вопли заглушали и новости, и сводку погоды) и снисходительно улыбался. На одной из остановок в центре Тель-Авива в автобус зашла пожилая американка – я поняла это, потому что стояла недалеко от водителя и расслышала, как она покупала билет. Поверх ее свитера была надета серебряная цепочка с маген-давидом. Но в Израиль она явно наведалась впервые. Это было очевидно по ее ошалелому виду, по недоумению, с которым она оглядывала разбушевавшихся детей. Как будто ожидала попасть в музей, а очутилась в зверинце. Никому, конечно же, не пришло в голову уступить ей место. Она продолжала стоять недалеко от водителя, робко прижимаясь к перегородке каждый раз, когда кто-то заходил, и не осмелилась двинуться вперед – в гущу событий, в эпицентр воплей и толкучки.

И вдруг я поняла, что так смутило американскую еврейку (или еврейскую американку?). Когда наши взгляды пересеклись, я очень явственно прочла в ее глазах мысль: «И это тоже евреи?!» Эти дикари, это стадо горилл, эти не просто свободные и раскрепощенные, но нахальные и простодушно-хамоватые дети – они все тоже евреи?! И не просто евреи, а как бы «главные» евреи, евреи, живущие в еврейской стране… Эти юные евреи так не походили на галутный стереотип еврея, выработанный веками (о котором мне известно от дедушки и бабушки), – в очках, со скрипочкой, застенчивый, робкий, с умным взглядом грустных глаз из-под длинных ресниц… Ничего подобного! И это, наверное, та цена, которую мы заплатили за свою независимость, за свою страну. Утрата «интеллигентности» – любимое слово бабушки и дедушки и удручающе непереводимое – этому слову нет места в стране новых евреев, построивших ее с киркой и лопатой в загорелых руках. Бен-Гурион мечтал о том, чтобы у нас, как у всех народов, появились «свои воры и проститутки», но то, что произошло, гораздо круче. Внуки и правнуки тех, кого расстреливали в Бабьем Яре и уничтожали в газовых камерах, – в большинстве своем распущенные, наглые, бездумные, начисто лишенные хороших манер и комплексов, но главное – бесстрашные, потому что по-настоящему бездумен тот, кто бесстрашен, и это обратная сторона страха, зажатости, и в этом – наша печальная, кисло-сладкая, отчасти сомнительная победа…

Про это свое озарение я рассказывала на переменке, но не успела дойти до Бен-Гуриона, как меня перебил Офир:

– Слушай, Мишель, ты просто мастер раздувать все до невероятных пропорций. Проехалась разок в автобусе – и у тебя уже откровение, глобальные выводы и все такое… Ты в самых простых вещах видишь то, что другие не видят…

– Тебе жалко? Мешает?

– Да просто… Ты вчера такое рассказывала после визита к глазному! Даже боюсь представить, что ты нам расскажешь, когда пойдешь к гинекологу…

– Остроумно, Офир.

– Нет, правда. Тебе не кажется, что ты придаешь особое значение всему, что случается, просто потому, что оно случилось именно с тобой? Ты как будто живешь в сериале, точнее, хочешь жить в сериале – ты придумываешь свою жизнь как сериал…

– Кто бы говорил! – не выдержала я. – Ты всем давно надоел со своими разговорами про армию и боевые войска, в которые еще не факт, что тебя возьмут, и постоянно хвастаешься своим братом, как будто его заслуги автоматически переносятся на тебя!

– Хочешь поговорить о моем брате? – Офир улыбнулся, и я впервые заметила, что его улыбка похожа на улыбку Томэра, и отвернулась, чтобы не видеть.