– Это будет опасная забава. Орбалун осведомлен о целях Мадиры, и та теперь знает об этом. Но если слуги не врут, рани Зариба собирается вывести Илангована к гостям в цепях, униженного и закованного. Пирующие вместе поднимут тост в честь его пленения. И отметят это событие, съев самый сдобренный специями авиал[55] и выпив самый перченый расам, какой ты способен себе представить.

У Амира это вызвало отвращение. Вполне естественно, что блюстителям престолов такое представление придется по нраву. Конец Илангована сулит прекращение беспрестанных бед в водах Джанака и Ванаси. Конец надежд многих чашников Ралухи, песчаников Джанака, корневиков Ванаси, восточников Халморы, змеевников Каланади, роговиков Талашшука, весельников Мешта, камышовников Амарохи – всей вратокасты восьми королевств. Разумеется, в портовых тавернах Джанака будут складывать песни о правлении Илангована, но Амиру не хотелось стихов и панегириков о былом. По возможности он хотел сохранить жизнь Иланговану, раздобыть Яд и найти с семьей приют в бухтах.

«Не думай о прочих возможностях, – велел он себе. – Не позволяй уму ступить на эту утыканную шипами тропу».

Но идея уже укоренилась, и ему стало не по силам остановить пущенные ею ростки, что обещали со временем дать урожай где-то в укромных уголках души.

<p>Глава 16</p>

Тем вечером Амир и Карим-бхай нарядились как можно роскошнее, пользуясь взятой взаймы одеждой и помогая друг другу облачиться в нее. Карим-бхай надел поверх пижамы длинную черную джиббу[56] с нашитыми поверх хлопка маленькими сапфировыми зеркалами. По большей части он сам все придумал, и хотя наряд был простой, как похлебка из дала, он придавал Карим-бхаю известное достоинство, и Амир решил, что в нем не стыдно будет появиться во дворце. Тюрбан был более нарядным – свернутая в полтора слоя полоса темно-бордового шелка, – и подчеркивал, по словам Карим-бхая, мужественность его лица.

Калей, вернувшись с одинокой прогулки, скользнула в джанакское сари, не имевшее ничего общего с привычной ей одеждой, кроме цвета: намек на шафран плыл следом за мазками серебристого и жемчужного, струился до самых пят, где зари[57] из дорогой серебряной парчи шуршала по полу. Плечи ее скрывались под шелковой блузой, поверх них сплетением черного и серого легли волосы. На лице девушки отражалась холодная решимость, она как будто позабыла и предательство Амира на корабле, и сегодняшний разговор в этой комнате и предпочитала начать все заново.

Човкидары забрали у нее тальвар, но она ухитрилась сохранить при себе кинжал, который теперь спрятала под паллу[58], сунув на поясе под нижнюю юбку. Приходилось соблюдать осторожность. Последнее, что ей сейчас было нужно, – это подвергнуться очередному обыску и изгнанию из дворца, а то и похуже.

Амир, к вящему раздражению Калей, последним покинул предоставленную им палату. На нем была доходящая до колен белая курта, под ней пижамные штаны персикового цвета и новые джутти[59] взамен старых поношенных чаппал, видевших слишком много грязи на тропе пряностей. Новые туфли так жали на пятки, что каждый шаг напоминал нечто среднее между грациозным движением вперед и неуклюжим ковыляньем, но, стоя перед зеркалом и любуясь собой, он усмехнулся и пожалел, что амма не видит его сейчас.

Посмотрела бы она на своего сыночка, разодетого, будто принц!

Мама приложила бы костяшки пальцев к виску, отводя дурной глаз.

– Наконец-то, – буркнула Калей, удостоив его наряд лишь беглого взгляда.

Она зашагала вперед, а Амир задался вопросом: рада ли она шансу избавиться от формы и доспехов юирсена?

Повинуясь приказу Орбалуна, их встретил Хасмин. Нетерпение у него буквально сочилось из-под мундира. Амир не встречал его с того утра на корабле и был несколько разочарован, что човкидар дожил до вечера. Алый рубец поперек носа говорил, что Хасмин не скоро позабудет о полученном от Секарана ударе. Что до Амира, то он всю дорогу с удовольствием вспоминал этот эпизод.

Привычный меч у Хасмина отобрали, но взамен оставили жезл. Крепко оплетя пальцами его рукоять, офицер хмуро разглядывал облачение Амира.

– Предвкушаешь казнь? – Он одарил проходящего Амира широкой ухмылкой. – Милостью Врат, ты будешь следующим.

Амиру хотелось огрызнуться, но Карим-бхай подтолкнул его, давая знак идти дальше, склонив голову.

Ты можешь напялить самый дорогой кусок ткани в этом дворце, но мало что способен сделать со старой привычкой повиноваться.

С подъемом на каждый очередной этаж дворца тревога Амира росла. Каждый лестничный пролет оказывался короче, чем он ожидал, и доносящиеся из большого зала звуки музыки становились все громче.