Читаем Возвращение в Триест полностью

– Что? Ой, да, прости. Не хотел тебя смущать. – Он допил кофе и махнул рукой официанту, который понял все на лету и принес на стол бутылку ликера «Пелинковац». – Как бы там ни было, я последовал за ней, в конце концов мне стало казаться, что так надо, а порой и очень увлекательно. Мы бывали в потрясающих местах, и знаешь, оказываясь так близко к власти, начинаешь забывать, что ты просто статист, входишь во вкус этой инсценировки и даже веришь в нее, а Тито был человеком энергичным, он смешивал карты чаще, чем предусмотрено правилами игры, его стратегический нюх в сочетании с бандитским грабежом нас завораживал. Он был и параноиком, как все в то время. Но он любил красоту и окружал себя ею, и мы этим пользовались. Ты помнишь остров? Мы ходили за ним и писали для него. Но из всей этой нашей писанины и защиты от внешнего мира выросло целое представление, где восхвалялась страна, наша армия, наша великолепная система. И привело к тому, что мы прямо-таки раздувались от гордости, и это открыло дорогу национализму, который пришел позже. После смерти Тито они нашли хорошо подготовленную почву, смогли вдохнуть жизнь в ту политику, которая была у них в голове.

– Кто они?

– Интеллектуалы, zlato. Из Академии наук и искусства. Понимаешь, у нас, людей пишущих, были желания маленькие и нереальные, типа увидеть свой фильм в Каннах или свой роман, переведенный на французский, получить приглашение на вернисаж в Нью-Йорк, неисполнимые мечты, тогда как нам говорили, что народ в опасности и у него серьезные интересы. Так что многие из нас оставили собственные мечты и приникли к желаниям народа, чтобы лепить из них с помощью заученных слов: страх и паранойя были отличным материалом, чтобы распространять громкую пропаганду новой власти. Говорилось о национальной и культурной интеграции, писалось о том, что сербский народ в опасности, а с ним и вся Югославия. Но это был просто способ воспользоваться народом, чтобы не потерять свои письменные столы в престижных кабинетах, каникулы на виллах, лето на островах.

Альма не уверена, что понимает:

– И ты тоже?

Он опрокинул целую стопку, прежде чем отвечать:

– Знаешь, я просто хотел быть остроумным, гулять с девушками и писать что-то, чтобы и дальше оставаться там, где происходит самое интересное.

Альма годами мечтала, чтобы отец рассказал ей о своем прошлом, но она представляла себе дома с большими дворами и праздники с цыганами, которые играют и поют, детей и стариков, а не стремления взрослого мужчины.

– Ты был интеллектуалом?

– Нет, zlato, никто из нас, оставшихся прочно на своем месте, не был настоящим интеллектуалом; будь я им, то был бы уже мертв. Меня бы сослали на Голи-Оток, я бы и двух дней не продержался, если бы пришлось дробить камни под палящим солнцем.

– А родители Вили?

Отец закрыл глаза. Солнце опустилось ниже к морю, и теперь их столик оказался в тени, остальные уже давно освободились, и хозяин вышел на веранду выкурить сигарету, поглаживая пса, с одним глазом прозрачным, а другим черным.

– Они да, они были интеллектуалами, – сказал отец, отрывая малюсенькие треугольники от бумажной салфетки. – Знаешь, не так легко было быть интеллектуалами в мире, который гордился собственным отсутствием цензуры, а потом душил любую попытку выйти за рамки этой потрясающей свободы кодифицированной мысли. Нелегко приходилось настоящим интеллектуалам. Большинство – это люди вроде меня. Мы были счастливы на такой работе, потому что верили во власть идей и мысли, но идеи и мысль очень далеки от власти.

Они допили «Пелинковац», и Альма накрыла свою рюмку ладонью, давая понять, что больше не пьет, так что ее отец тоже отказался. Она не была уверена, что многое поняла из его слов, и хотела задать еще вопросы, но отец уже оплачивал счет, и она не могла найти подходящий вопрос, чтобы удержать его.

На обратном пути они молчали, оба слишком сытые и слегка пьяные для осмысленных разговоров, у них сложилось впечатление, что все уже сказано, во всяком случае многое, больше, чем нужно.

Альма думала о девушке своего отца, о случайности прошлого и о том, как при желании можно найти объяснение чему угодно. Она думала о мужчинах, с которыми спала несколько месяцев и дней, никогда не задумываясь, почему они встречаются с такой, как она, которая так мало рассказывает о себе, – она чувствовала себя защищенной своими беспорядочными решениями и путешествиями, уверенная в ауре, которую это ей создало. Она никогда не думала, что эти мужчины видели в ней то, что ее отец видел в женщинах, которые его влекли на восток: возможность сбежать от долгих хозяйственных разговоров, важных решений, счетов, хлопот, всего того, что в каком-то смысле означает начало конца.