Читаем Возвращение в Триест полностью

Она поднимает глаза на Вили, и теперь он уже смотрит не так ободряюще, он неожиданно изменился, волосы все еще вихрами падают ему на лоб, черные с проседью, они придают ему вид ночной и опытный. Она чуть не говорит: иди сюда или даже пойдем. Но сдержанность и предчувствие берут над ней верх. Потом Вили рукой убирает волосы с глаз, она кладет ногу на ногу под столом. Ничего не было.

Он отодвигает коробку на край стола, чтобы освободить место. Вытаскивает из кармана два красных яйца и протягивает ей одно.

– Устроим битву.

Альма смотрит на него скептически, они уже не дети, но благодарна ему за то, что он отодвинул ящик в сторону.

– Битва пасхальными яйцами. Это традиция.

Она кладет яйцо на ладонь, оно хранит тепло кармана и тела.

– Нет, не так, – говорит Вили и запросто складывает ее пальцы в правильное положение. – Давай ты будешь бить первой, хорошо? У тебя только один удар, потом моя очередь.

Они впервые играют во что-то, в детстве они были слишком заняты тем, чтобы взращивать ненависть к сложившемуся положению вещей.

Вили охватывает свое яйцо всей ладонью. Альма бьет, но не разбивает, появляется только крошечная вмятинка на верхушке. Они перехватывают яйца по-другому, теперь бьет Вили. Он разбивает яйцо Альмы одним ударом и откидывается на спинку стула с довольным смехом.

Она смотрит на свое яйцо:

– Как ты это сделал?

– Годы тренировок.

Альма поднимает бровь.

– Вообще-то это дело серьезное. Устраиваются целые турниры битвы на яйцах.

– Дай мне еще попробовать.

– Я взял только два, – говорит он, ему как будто жаль. Они в нерешительности. В этот момент нет больше ничего, что их удерживает вместе за одним столом, и они не из тех людей, кто умеет тянуть время. Коробка довлеет над ними.

Они встают, надевают куртки. «Тебе помочь?» – «Я справлюсь». Пробираются между столиками и официантами в белых рубашках и черных галстуках. Два шага – и вот они уже на пороге.

Ветер обрушивается на них, как только они высовываются наружу, не стоит мешкать. Вили смотрит на Альму: длинные ноги в джинсах, сияющие белокурые волосы вокруг лица, рот приоткрыт, и чуть виднеется ряд мелких зубов, а потом смотрит ей прямо в глаза, так пристально, что Альма отводит взгляд, смотрит на канал, на воду, на открытое море. Коробка зажата под мышкой.

– Мне пора, – говорит она резко.

– Если тебе что-нибудь понадобится, просто позвони мне.

Она хотела сказать, что у нее нет его номера телефона, но это такая мелочь, практическая деталь, которая сделает их встречу менее значительной.

– Я имею в виду насчет того, что там внутри, – настаивает Вили.

Она пожимает плечами, как бы говоря «хорошо» или «в этом нет необходимости».

– Так или иначе, я живу вон там. – Он делает неопределенный жест рукой в сторону канала и Борго-Терезиано.

Альма кивает, и теперь действительно уже добавить нечего, каждый должен идти своим путем один, как и всегда.

В детстве она мечтала открыть, кем был ее отец, как сокровище на острове, по карте подсказок, которые он нечаянно оставлял, наполовину фальшивых, наполовину сказочных: персидские ковры и китайские вазы, он жаловался, что ими была обставлена квартира, которую ему предоставили и от которой он сразу вернул ключи, едва переступив порог; «жучки» повсюду в уборных и ванных на востоке. И Альма представляла себе зеленых насекомых, те семенят под унитазом и слетаются на зеркало над умывальником; монгольский палаш, подаренный ему маршалом, непонятно, то ли в знак уважения, то ли в качестве приглашения отрубить себе голову самостоятельно.

Потом этот интерес прошел или из-за его постоянного отсутствия, или она повзрослела. Теперь Альма не уверена, что хочет открыть ящик. Не будь этой оборванной фразы Вили – он попросил меня помочь подготовить эту коробку. Если бы не Вили, она сейчас просто швырнула бы ящик на заднее сиденье, домчала, не останавливаясь, до одной из тех лужаек Карста над обрывами и ущельями и сбросила бы вниз, высунувшись над гребнем, чтобы услышать грохот на дне. Но вместо этого она садится на пол гостиничного номера, покрытый мягким ковром, и бережно открывает ящик.

Там много газетных вырезок; похоже, она понимает их, тетради, листы бумаги, скрепленные скрепкой, толстая пачка писем. Фотография, на которой отец в брюках-клеш, рубашке и жилете поднимает ее повыше, на ней платьице с бабочками, она протягивает руку к морде слона, Сони или Ланка, на обороте написано от руки: Бриони, май 1975. Жестяная коробочка с коллекцией исторических монет, которые дедушка ей дарил под большим секретом, а она забыла в детском тайничке; даже сборник стихотворений Марины Цветаевой с дарственной надписью от бабушки «Не забывай вальс Шопена». Открытка с поселком на далматинском побережье с особняками из белого венецианского мрамора, адресованная ее матери и подписанная «твой любимый смельчак». Была такая игра у родителей, потому что мать презирала смельчаков, считала, что они глупые и грубые, но питала слабость к тем, кто прятался, избегал опасности, к трусливым и застенчивым.