Читаем Возвращение в Триест полностью

– Место рождения не имеет никакого значения. Я мог бы рассказать, как мой дед чудом избежал верной смерти, бежал в Венгрию с одной только кофейной мельницей, или как мой прадед защищал в кавалерии имущество царя, а сын у него был коммунист, но все эти легенды мне рассказывал отец, у которого была армянская кровь, и он играл Мендельсона на кемане. Это все не считается. Там, где родился я, от людей моей крови шарахаются, как от сифилитиков.

Они никогда так долго не говорили о прошлом, и Альма почувствовала, как теперь все его годы переползают на нее и ложатся бременем на плечи. Ее родители до того рьяно защищали ее от памяти, что это переросло в невроз, и она росла без гирь на ногах. Но теперь эти фрагменты истории, осколки, отсылали к целому, о котором она могла только догадываться по отдельным фрагментам, оказавшимся перед ней, словно бы и тяжелым, и в то же время сказочным: ей хотелось бы остановиться и рассмотреть их внимательно, как кусочек янтаря. Но вместо этого они шагали дальше, поскольку рассказы отца могли продолжаться только в движении.

– Твой дом еще существует? – спросила она, сама не зная толком, имеет ли в виду его семейное гнездо или место, где он жил, когда был не с ними.

– Мой родной дом? Он был разрушен много лет назад. Потом были и другие дома, но я не мог бы сказать, где они находятся, я с трудом могу вспомнить, на каком языке мы говорили, когда мне было семь лет, или тринадцать, или двадцать.

Они разговаривали и шли дальше, иногда подолгу молчали. Шагать вместе, не подпуская близко тревоги, даже когда они в двух шагах от границы, – этим навыком она овладела в совершенстве.

Стоял октябрь, солнце просачивалось сквозь дубы и ореховые кусты Валь-Розандры, их обгоняли скандинавские туристы на горных велосипедах, иногда пешеходы с собаками.

Часто ландшафт брал верх над разговорами, слова освещались светом и обдувались ветром и отделялись от них, оставляя в покое и давая погрузиться в осенний день.

– Как насчет тарелки ньокки со сливами? – спросил он ее, когда солнце начало клониться к морю.

Внезапно проголодавшись, они дошли до асфальтированной дороги, которая вела в соседнюю деревню, там Альмин отец, разумеется, знал ресторанчик, где готовили великолепные ньокки со сливами и, если хозяйка была в хорошем настроении, еще и картофельные кипфели[57].

Они нашли свободный столик на веранде: пластиковые стулья и скатерть в цветочек, графин «Витовски» появился на столе сам собой, а также тарелка жареных кипфелей, которые они поделили между собой.

– Мы с дочкой хотели бы… – начал он, и она вдруг поняла, что достигла возраста некоторых женщин, за которыми ухаживал ее отец, и ему явно неловко от этой двусмысленности.

Они съели ньокки с красной начинкой, плавающие в расплавленном масле, и еще тарелку картошки и свеклы, приготовленных по-истрийски.

– А ты помнишь Тито? – спросил он ее, когда им подали кофе. Он курил сигарету, Альма смотрела на горы за его спиной, которые были уже там.

– Я помню глаза и шляпу и что он всегда был одет в белое.

– Это первое правило, которые выучивают такие, как он. Все должны одеваться одинаково, кроме них.

– Правда, что ты писал для него речи?

Он смотрел на нее, прикрыв глаза от солнца. Потушил сигарету о подошву и выпрямился на стуле, облокотившись на пластиковую скатерть.

– В ту пору мне казалось, что я отвечаю на вызов. На вызов Истории. Я вырос среди людей, которые сожалели о прошлом веке, старая столица Империи, которая рухнула, вероятно, и из-за таких людей, как я, бедняков, которые учились. Я поступил в университет, ездил за границу по государственной стипендии, вернулся и внезапно понял, что есть люди, которые нападают на мой народ, нападают на всех нас. И вот знаешь, я никогда не был уверен, что должен его защищать, этот мой народ, даже толком не знал, какой он, мой народ. Но в те времена я общался с девушкой. Она говорила, что мир нас атакует, и мы должны защищаться, и делать это хорошо, и лучше бы это делали люди вроде нас, те, кто читает Борхеса и Ханну Арендт. Говорила, что нужно восстановить равновесие в Истории, она это говорила еще до того, как даже задумывались «Звездные войны». Мне это не особо было важно, но она мне нравилась, у нее были веснушки, которые делали ее похожей на маленькую девочку, и она так смотрела на меня, у нее были длинные ноги, крепкая задница, грудь…

– Папа!