Читаем Возвращение в Триест полностью

Но порой осенними вечерами или теплой зимой она ощущает ностальгию и идет в турецкие бани в районе Прати. Раздевается в полутьме комнат, какие могли быть в любом уголке Европы, даже на востоке. Входит голая в облако пара, не понимая, есть в помещении другие тела или только ее: садится на мокрый камень, подтягивает колени к груди и облокачивается на мрамор. Дышит. На полу, под сиденьями, появляются пятна оранжевого света, что способствует галлюцинациям от жара. Струйки воды стекают по носу и по спине, кто-то в полутьме шепчет фразу, тихо, как в церкви. Ей, оглушенной влажным жаром, видится двухцветное слияние Савы и Дуная, венгерская граница, ее отец, который поглаживает шею под воротом белой рубашки, павлин-альбинос и остров. Она ловит ртом воздух в сочащемся свете турецких бань, тело растапливается при шестидесяти градусах, пар поднимается снизу, мужчины с животами и женщины c дряблыми грудями и ногами, как у олених, откидывают головы, растягиваются на каменных лавочках, кровь отливает от лица к ногам и рукам, сердцебиение замедляется, и мысли можно лепить, как из цветного пластилина. И ей кажется, что она на качелях, и те взлетают высоко, но их не нужно раскачивать, и голова не кружится. Газеты говорят: принадлежность к территории, особенно по праву крови, приобретает все большую значимость. Альма не знает, к чему она принадлежит, даже ее город этого не знает: его называют «бумажным городом», потому что он всегда считал себя частью страны, которая не была его, воображал себя Австрией, мечтал о славянском царстве и даже о государстве Гарибальди, но потом остался чужим для всех и особенно для себя.

Альма убеждена, что искать прибежище в турецких банях полезно для здоровья; если бы кто-нибудь спросил, она бы согласилась, что ей доставляет определенное удовольствие тот факт, что в столице это считается чудачеством. Но не сказала бы, как она часто мечтала найти в таких местах кого-то, кто говорит на языках ее детства, кто играл хоть раз в шахматы на площади рядом с минаретами или православными храмами, не рассказывает почти ничего о себе, но знает стихи Марины Цветаевой. И если ее личная жизнь вызывает пересуды и толки, то потому лишь, что она не признается: только изгнанник из того мира способен вызвать в ней нечто похожее на влюбленность. Разумеется. Но над ней бы долго смеялись, и ей бы опять захотелось закрыться в себе и все испортить.

Но теперь больше нельзя тянуть и отвлекаться на эти фантазии. Времени совсем мало, а то и вовсе не осталось.

В церковь Святого Спиридона она заходила десятки раз, когда была маленькой, не для того, чтобы спрятаться или перевести дыхание, как в столице, а скорее для того, чтобы вдохнуть церковный дух у порога: золотые иконы святого и Божьей Матери, привезенные из России, высокие, тонкие свечи из желтого воска в подсвечниках. Говорят, если потереться о стену храма, это приносит удачу.

В то утро в номере отеля на берегу она сверилась с расписанием. Пасхальная служба начнется в одиннадцать, есть еще время, и ей не хочется приходить одной из первых, и есть риск столкнуться с Вили прямо на пороге. Она оставляет машину у старого рыбного рынка, заходит в кулинарию на месте городского бассейна, где целые поколения летних ныряльщиков учились плавать.

Альма садится за столик, трогает рукой оконное стекло, за окном гавань, так и кажется, что сидишь среди парусников в двух шагах от старого маяка, который уже не освещает залив по ночам. Чуть поодаль очень старая женщина заказала спритц и чипсы, девушка читает книгу и время от времени посматривает на младенца в коляске. Это подходящий город для одиночества, думает Альма, тут ходят в рестораны в одиночку и бродят по улицам поздно ночью, а когда накатывает тоска, можно культивировать ее на берегу и чувствовать, что у тебя есть место в мире.

Но ей слишком хорошо знакомо его очарование, чтобы не понимать, что это ловушка.

Завтра ей надо возвращаться на запад, она выстроила сеть неотложных дел, чтобы не застрять в этих краях. Она знает, для некоторых, особенно для беспокойных и одиноких, бездельников и тех, кто витает в облаках и кто не нуждается в якоре, опасно останавливаться надолго в этом городе, тут очень просто поддаться искушению исчезнуть: налегке пересечь границу, отправиться в направлении, противоположном движению солнца, там, где дороги открыты и не особенно контролируются, идти пешком, заметать следы в поездах второго класса. Кочевник, цыганка – так и не понятые народы.