Вили возвращается домой только через два дня. Альма впервые в жизни принимает снотворное, которое дала ей девочка из университета. Она не может заснуть в этой луже ненависти. Временами она боится, что Вили вообще не вернется, часами сидит у телефона, но никто не звонит.

Он приезжает в четыре часа дня, когда улицы готовятся к очередному вечеру тревоги и тишины, кто-то пытается поймать радио B92, чтобы услышать честные новости. Вили заходит в дом, он весь черный. Глаза, одежда, сама атмосфера, что его окружает: как дыра, которая вбирает в себя и предметы, и свет. Не говоря ни слова, он запирается в ванной, и вода течет очень долго. Вода холодная, потому что не хватает напора. Альма ждет его в гостиной и даже не пытается делать вид, что читает. Он возвращается в комнату, на нем чистая футболка, тренировочные штаны, волосы мокрые. Красивый, невольно отмечает Альма. Он наливает воды в чашку, нацеживает две ложечки меда. Стоит, прислонившись к кухонному шкафчику, уткнувшись в чашку.

– Я видела фотографии, – слышит Альма свой голос. – Фотографии, которые ты хотел от меня спрятать.

Она не уверена, что поступает правильно.

Но это немыслимые времена, и беды не избежать.

– Я их от тебя не прятал, – говорит он спокойно.

– Конечно прятал, так ты мог поддерживать версию о бедных сербах. И говорить, что я наивная и верю западным россказням.

– Ты ничего не знаешь.

– Я знаю, что означают эти фотографии. То, что ты делаешь.

– Ты ничего не знаешь.

– Господи, Вили. Я видела тебя вместе с этими! – кричит она. – Ты их всего лишь фотографируешь? Или составляешь им компанию, когда они насилуют женщин и убивают их мужей?

Молчание Вили абсолютное, неприступная стена.

– Блин, Вили, я тебя видела… – Слезы застилают глаза.

Он поднимает взгляд от чашки. Не предвидел, что все так обернется, и она не может представить, как вид ее плачущей, такой беззащитной пробуждает в нем детскую боль: остаться одному и плакать в городе, где никто не может тебя понять. Господи Боже, Альма, зачем ты приехала сюда?

Он молчит, ставит чашку на стол. Идет к ней, и на секунду кажется, что он сейчас подхватит ее под мышки и вышвырнет в окно. Но вместо этого он останавливается возле двери, надевает армейские ботинки, тщательно завязывает шнурки. Берет ключи от дома.

– Я пойду прогуляюсь, а ты уходи прежде, чем я вернусь.

Альма слишком подавлена и печальна, чтобы промолвить хоть слово, способное его удержать, протянуть руку, чтобы их тела нашли выход. И даже будь у нее силы, она бы подавила этот порыв. Вили уже снаружи, на темной лестнице.

Потом следует череда непоправимых действий, сделанных без раздумий. Дверца открывается и снова захлопывается, склянка с дезинфицирующим средством падает на пол, библиотечная книга, которую никогда не вернут, шерстяные вещи набиваются в рюкзак поверх белья, теперь застегнуть молнию. Она не берет с собой ничего из жизни прошлых месяцев, уходит с тем, с чем пришла, – то, что должно было умереть, чтобы душа превратилась в камень.

Она бросает последний взгляд на дом, вечереет, гостиная погружается в сумрак, становясь сентиментальной открыткой. Ключи лежат на столе, лишая возможности передумать. За секунду до того, как становится слишком поздно, возвращается к книжной полке, берет пластинки – те, у которых брюхо набито фотографиями, – и сует в рюкзак между трусами и майками. Она убеждена, что спасает что-то важное, доказательство, кто такой Вили. Еще и часа не прошло, как она уже мчит к венгерской границе, молясь покровителю цыган, чтобы ее не остановили.

<p>Наследство</p><p>(Пасхальное воскресенье)</p>

На самом деле она почти ничего не знала о Вили. Например, она никогда не знала, что в четверг или в пятницу вечером, пока она ужинала с Лучо в пиццерии за префектурой или лежала под ним в комнатке с трофеями за дзюдо, думая о словах, которые репортер шептал ей на ухо, когда они трахались стоя, опираясь на скалы Валь-Розандры, – в общем, пока Альма теряла время, Вили поджидал «Дуэтто» цвета металлик ее бабушки на перекрестке у обелиска.

Они встретились однажды вечером за игорным столом казино по ту сторону границы: он со своей удачей и необычайной способностью оной воспользоваться, она, синьора неопределенного возраста с волосами, как у скандинавской волшебницы, длинными и серебристыми, одетая как дива fin de siècle[48] и знакомая с крупье, поскольку приходила сюда и раньше, чтобы насладиться зрелищем: наблюдать прихоти азарта, погони за чем-то прекрасным, что было утеряно. Потом она шла в бар и заказывала сухой мартини.

Многие добирались сюда из города ради такого приключения, считая это не столько времяпрепровождением, сколько обязательством и мечтой и, разумеется, игрой, самым солидным из головокружительных развлечений: в основном мужчины, которые выходили поздно вечером из редакций и офисов, из своих домов, где хнычут детишки и жены снуют в тапочках, закрывая ставни и расстилая кровати на ночь. Они выезжали за границу и в этих особых местах забывали про семью и работу.