Читаем Возвращение в Триест полностью

И пусть в этот момент еще не известно о расправах и о плане, который осуществится всего через несколько часов: мужчин отделят от женщин, мальчишек пропустят под веревкой на высоте полутора метров, и матери будут кричать, глядя на своих долговязых сыновей, которых грубо подталкивают туда, куда согнали их отцов. Миловидных девушек схватят и потащат за автобус, и они вернутся онемевшими, и еще не известно, что пресловутый Запад собирается отвернуться, не вмешиваясь ни во что, как будто то, что должно случиться, – в общем и целом необходимая цена, чтобы забыть раз и навсегда обо всех этих балканских неприятностях, ведь есть риск нанести ущерб демократическому сознанию, когда все это еще не известно. Альма видит, как Вили поворачивается спиной к этой площади, запруженной людьми, ничего не знающими о собственной судьбе, и смеется – телекамера не обходит его стороной – среди солдат с сине-красно-белой полоской на рукаве. В этот момент, когда Вили смеется – темные очки, фотоаппарат на боку, не зная, что его снимает камера, – Альма чувствует чью-то руку между лопаток и вздрагивает. Но это всего лишь хозяин дома, он протягивает ей бокал: еще успеешь все это послушать, говорит он, пойдем веселиться, дорогая. Альма сбрасывает его руку со спины, и он обескуражен такой резкостью.

Вечер плавно катится дальше, гости фланируют по террасе со своими сплетнями, будто это легкие бумажные змеи, один другого красивее, они восхищаются ими и обмениваются. Альма не способна отличить конфиденциальную информацию от сплетен и в замешательстве молчит, прячется по углам, идет любоваться закатом в качестве предлога, старается как можно дольше сохранить в голове образ Вили. Она дожидается, когда уходят первые гости, и сразу же покидает это место следом за ними.

В тот же вечер дома, не раздумывая долго, она пишет длинную статью, используя некоторые фотографии Вили и выдавая их за свои. Никакой сенсации, но в этих фотографиях вся суть войны. Материал покупает очень читаемое ежедневное издание, потом переводят со страстью вуайеристов иностранные газеты. Это дешевка, говорят некоторые, и они правы. Ведь она не была ни в комнате с измазанными в крови стенами, ни в поле, где мужчин выстроили в шеренгу по одному, она не говорила с теми, кто стрелял. Да и вряд ли она их поняла бы. Все равно они говорят на разных языках. Она не смогла бы показать на карте адвокатам трибунала, который уже скоро начнет заседать, где находится стена, вдоль которой выстроены женщины. Но она читала и слышала достаточно, чтобы воссоздать историю, представить главных героев, заполнить пропуски. И на самом деле людям нужен хорошо написанный доклад о том, что происходит, а не жесткие голые факты, ведь мы только делаем вид, что они нам важны. К тому же в фотографиях Вили есть двойственная притягательность свидетельства, да еще и не с той стороны. А статьи – это всегда сведение личных счетов.

После этого материала она никогда больше не будет ничего писать о войне, не будет следить за ее окончанием, несправедливым миром, Гаагским трибуналом, осужденными и талантливыми речами виноватых, которые будут смеяться над международным правосудием. Так что Вили окажется прав. И История пойдет своим путем, а она не будет об этом ничего знать.

Вместо этого ее затянет в назойливое жеманство капитолийских ночей, где нет клеветы, незаконного захвата, лжи и предательства, ничего такого, что нельзя исправить дешевым подарком, доставленным ночным таксистом. Она погрузится в это целиком и забудет. Она проспит до вечера, и, когда выйдет из дома, будет все еще лето – и нужно совсем немного, чтобы стряхнуть с себя прошлое, достаточно найти себе развлечение, наслаждаться солнцем на площадях и завести новые привычки, пусть былое тем временем подернется дымкой, а главные герои затеряются в декорациях, которые постепенно выцветают.

Православное Пасхальное воскресенье, невозможно больше оттягивать. Альма выходит на балкон гостиничного номера, ищет знак, небо и море – вся эта чистая безусловная голубизна. Пустое пространство утра, и она вцепляется пальцами в перила, словно это чья-то рука. Она не представляет, ждет ли ее Вили, ей кажется, она всю свою жизнь провела в ожидании кого-то.