Читаем Возвращение в Триест полностью

Альма не привыкла колебаться.

– Мы останемся на нашей стороне, главное – не пересекать границу.

– А если нас задержат?

– Не задержат.

– Почему ты так уверена?

– Мы скажем, что мы врачи. На фронте всегда нужны врачи.

– Когда ты хочешь поехать? – Альма вспоминает, что Вили уже несколько дней не показывается, и она понятия не имеет, когда тот вернется.

– Как можно скорее.

Они договариваются на завтрашнее утро. Поедут на Вериной машине с сербскими номерами, на бензине, который Альма припрятала дома в шкафу.

Дорога занимает не больше двух часов, они почти все время молчат, по радио передают какой-то турбо-фолк, и после нескольких попыток найти приличную станцию они его выключают. Единственное, что им попадается на пути, – это лимузин, который на всех парах несется к столице и не обращает на них никакого внимания.

Они паркуются во дворе Вериной тети; едва завидев, как они выходят из машины, та бросается им навстречу и обнимает, будто они обе ее дочки, она растрогана, как все женщины, которым хорошо знаком тяжелый труд и горе, – глаза блестят, – и тут же приглашает их в дом. Ей лет пятьдесят, руки и лицо красные от работы на воздухе, но одета с городским вкусом, юбка до колен, белая рубашка и ярко-зеленый шерстяной джемпер, рукава закатаны до локтей. Она была замужем за директором Биелинского лицея, они жили по ту сторону границы, потом началась война, и муж заставил ее вернуться в Сербию, в семейный дом. Его убили в марте, в той резне уничтожили пятьсот мусульман: за вознаграждение, два миллиона марок.

– Заходите, я угощу вас лимонадом.

Они входят в дом, там одно помещение, кухня и стол с четырьмя стульями, раскладной диван в углу с бельем и одеялами и невысокий книжный шкаф. Вера с тетей обмениваются сведениями о родственниках, живых и мертвых, о ситуации в столице.

– Тебе надо уезжать.

– Это не так просто, тетя.

– Ты еще говоришь по-немецки?

– Да, но в посольстве очереди, и мало кому дают визу, только с третьей или четвертой попытки.

– Ты пробовала?

– Нет, я хочу остаться.

Тетя не пытается ее переубедить, слишком хорошо знает, как бывает в таких случаях. Они с мужем так же упорствовали.

– Ты уже видела Дрину? – с гордостью спрашивает она у Альмы.

Она качает головой, не признается, что отец рассказывал ей истории из славянского эпоса. Сейчас говорят, что четники использовали в своей пропаганде роман, удостоенный Нобелевской премии[47], даже не читая его.

Они решают сразу отправиться туда: день, похоже, спокойный, Верина тетя знает места, где можно подойти к реке, не сильно рискуя.

Они идут по грунтовой дороге за деревенской площадью, среди зарослей, но почти сразу открывается вид на реку.

Альма не ожидала, что река такая широкая, вода грязно-желтая у берега и цвета нефти на глубине. Вот она, западная граница.

– Вообще-то она изумрудная, – говорит Верина тетя. – Именно цвет делает Дрину легендарной, но теперь вода вязкая. Если дети хотят искупаться в ней, матери советуют прочесть молитву перед тем, как нырять, за всех мертвых, сброшенных в реку.

Они слышат выстрелы артиллерии с другого берега, Альма спрашивает, безопасно ли тут.

– Они уже отвели душу вчера. Мы видели десяток тел, плавающих на поверхности, но, возможно, их было больше, там и женщины, связанные вместе проволокой… Говорят, их зарезали, а потом бросили с моста дальше к северу.

– Кто? – спрашивает Вера.

– «Тигры Аркана», всегда обвиняют их, но они не единственные. И их поддерживает наша армия.

– И наш президент, – добавляет Вера.

Они спускаются еще на несколько метров, чтобы подойти поближе к воде.

– Помнишь, когда ты была маленькая, мы приходили сюда с твоими родителями на пикник?

– И дядя играл на гуслях.

– Да, ему так нравилось играть и петь, не представляешь, как я злилась, когда он пел рано утром, когда все окна нараспашку, и мне было стыдно перед соседями.

– Напротив вас жили родители Асима, да?

Тетя хватает ее за руку:

– Они все погибли. Его отец в первые дни войны, потом они вернулись и убили Асима и его мать.

Вера кивает, сжимает ее руку.

– И братика его тоже убили, и соседского сына, который в тот день у них играл. Он был сербом, но они были вне себя и убивали без разбора.

Они смотрят на Дрину, которая течет так плавно; воцарилась тишина, каждая погружается в свои мысли.

– Там лодка, – говорит Альма, показывая на маленькую моторку, которая плывет вверх по течению вдоль берега. Вера с тетей подаются вперед. Когда лодка поравнялась с ними, человек у руля кивает им, они отвечают тем же: на носу лодки два мокрых тела, сложенных одно на другое, синие покойники, которых река выплевывает на следующий день, и через день, день за днем, целые месяцы и годы войны, во веки веков.

– Им обрубают пальцы, чтобы украсть обручальные кольца, – говорит Верина тетя.

По ту сторону Дрины снова звучат выстрелы, они решают вернуться в деревню.

На обратном пути они слышат шорох и пугаются, но это всего лишь собака. Вера предлагает зайти пообедать в деревенский кабак, если он еще существует, она говорит это из вежливости, все равно ни у кого из них нет аппетита.