Читаем Виза полностью

я, блаженный, свободен от них.

* * *

Сегодня играем в четыре губы

Весь вечер. Какая метель на дворе!

Гленн Миллер — архангел блестящей трубы —

С небес позавидует нашей игре.

И волос, мешающий пить языку,

Подброшенный в воздух, летящий, как звук,

Немало видавший волос на веку

Гленн Миллер подхватит и спрячет в мундштук.

Гленн Миллер, когда мы отправимся спать

Под фиоритуры блестящей трубы,

Как тонкий ценитель, позволь нам опять...

До следующей встречи... В четыре губы...

(1984)

Пришелец

Он произносит: кровь из носа.

И кровь течёт по пиджаку,

тому, не знавшему износа

на синтетическом веку,

а через час — по куртке чёрной,

смывая белоснежный знак,

уже в палате поднадзорной —

и не кончается никак.

Одни играют на баяне,

другие делят нифеля.

Ему не нравятся земляне,

ему не нравится Земля.

И он рукой безвольно машет,

как артиллерии майор...

И всё. И музыка не пашет.

И глохнет пламенный мотор.

(1985)

* * *

Минул год от рожденья таковский,

был таков под бенгальский огонь

тигр бенгальский... Но прежде Тарковский

протянул ему с мясом ладонь.

Очи хищника пуще магнита,

в сувенирный трескучий мешок,

в морозящий стакан сталагмита

тигр свершает последний прыжок.

И на смену ему за добычей

представители фауны — в ряд:

обезьяний, собачий и бычий,

будто в тире курортном стоят,

оживают под пенье курантов,

начинают ходить по дворам

партработников и эмигрантов,

всех, пока ещё имущих срам.

* * *

Продолжается долгая повесть

безо всякой сюжетной канвы,

дождь полощет шершавую полость —

полость рта пациентки Москвы.

Распласталась на каменном кресле

и боится, предчувствуя боль,

краном в корни окраин залезли,

как машинкой с приставкою «бор».

Не кричать... Потерпеть полминуты...

Не кусать за мизинец врача...

Влажным воздухом клёны надуты,

заговоры свои лепеча.

Феб с фронтона Большого театра

не успел поменять лошадей...

Жизнь и смерть и леченье — бесплатно

Пожалей её, ну, пожалей.

* * *

Сырой, как арбузная корка,

и серенький, словно обложка

болгарского диска битлов,

был вечер, упрямо и колко

накрапывал дождь, неотложка

ныряла в провалы дворов.

И я пожелал ей удачи,

вернее, не ей — человеку,

на помощь позвавшему... Я

купил два билета без сдачи

в ненужную мне дискотеку,

чтоб спрятаться и от дождя.

Пэтэузник

Пэтэузник походкою бравой

Пересёк новостройку насквозь,

Раньше жил он в самой златоглавой,

А потом переехать пришлось.

С мамой-папой гулял по Петровке,

В зоопарке кормил лебедей.

Было близко всё — три остановки

В окруженье спешащих людей.

Этот мир новостроечный узок,

И поэтому проще, чем тот, —

Хочет квасу попить пэтэузник

И в пятнадцатый квартал идёт.

Там ларёк, а в конце пятилетки

Прорубить обещали метро...

На Палихе сквозь чёрные ветки

Видно нового дома ребро.

* * *

Эти яблоки — белый налив —

Ночью падают выстрела глуше.

Им вослед (благородный порыв!)

То же самое делают груши,

Наудачу срываясь с ветвей...

Огорожен садовый участок,

Плодопад чернозёмных кровей —

Время наших приездов нечастых.

* * *

Л.К.

В городе негде нам кофе попить.

В городе негде нам вместе побыть.

В городе странном с языческим именем,

рядом с Советом Министров и Пименом

Рядом с Кузнецким мостом и Беляево.

Не обижайся. Не я выбирал его

для отношений каких бы то ни было.

Мне не позволили этого выбора.

Для отношений интимных и дружеских

тысяча комнат и тысяча Пушкинских

необходимы бывают по поводу

жизни моей... Что до этого городу?

* * *

О вы, идущие по трое

бойцы, ночные патрули

в плащах военного покроя,

достать врага из-под земли,

я вас придумал прошлым утром,

болея, мучась животом,

вы мне казались чем-то путным,

но разонравились потом.

Не представляя, что же дальше,

я произнёс как на духу:

поэзия не терпит фальши

и рыла хитрого в пуху,

и с кем я, деятель культуры,

кровь подменяющий водой

и заводящий шуры-муры

с идеей творчества святой?

Пустопорожняя реторта,

круги павлиньи на воде,

вас ждёт вопрос «какого чёрта?»

на страшном будущем суде.

О фиги жалкие в карманах

заместо пламени в груди,

в заветах, ведах и коранах

вам оправданья не найти!

У вас проходит этот номер,

пока проходит пятый номер.

Вот-вот он скроется вдали...

И всё... ночные патрули.

* * *

Он перешёл на Кольцевую линию

Без страха и упрёка, целиком.

Пустой желудок гнал его на синюю,

Душой он был на жёлтую влеком.

Вся схема мирозданья — круг с присосками —

Предполагала выбор цветовой.

Между двумя планетами московскими

Как по орбите он — по Кольцевой.

* * *

Там сочиняются стихи,

там дует ветер из фрамуги,

и рекреации в испуге

от беготни и чепухи.

Какие бедные слова,

какая немощь и натуга,

и пыль в два пальца... Ты, фрамуга,

самим названием мертва.

В нетопыриное дупло,

в непроходимый карк и скрежет —

вали отсюда! Здесь тепло,

и ежели не брызжет — брезжит.

Ты, рекреация, туда ж.

Не тополиной парусиной —

нетопыриной Палестиной

ты станешь и потомство дашь...

Вы — злополучные штрихи

на выпускном и ломком глянце,

как лямки цепкие на ранце —

назад, обратно, где стихи...

(1985)

Окно в январе

(1995)

* * *

М. Айзенбергу

Вот лежит человек, одинок,

поднимается к небу дымок

из его сигареты, набитой

чёрт-те чем и набитой на треть.

Если выпотрошить, растереть

на ладони — одною обидой

будет больше на этот режим,

и на критику с мест, и зажим