Читаем Виза полностью

а у них, наверно, дети

с молока привыкли к рыбе

и, представь себе, к душе.

В постбитловскую эпоху

в пост душа и рыба вместе

и одну неделю врозь.

Брось готового к подвоху

в октябре, подвергни мести,

только в мае поматрось.

Дай попить под небом сока,

посидеть на плинтуаре,

посмотреть на яркий понт.

Лишь бы никакого прока,

и ни мысли о наваре,

и один китайский зонт.

(1987)

* * *

Да, я знаю: в итоге останутся нищие духом

и по водам пойдут аки по суху за горизонт,

улыбаясь прощально футболам, газетам, пивнухам,

сознавая, что им не случайно от века везёт.

Параллельно под чёрной водой тоже двинутся толпы,

эти знали и раньше короткое слово «этап»,

их не держит вода, расписные тяжёлые торбы

увлекли их на дно, но не выбросить нажитый скарб.

* * *

Юго-западный ветер истошно завыл на Луну.

За растрату таланта во хрестоматийных размерах

я не дам отступного и к Малому Головину

возвращаться воспитанным на благородных примерах

я не буду, пойми, больно гладко у вас повелось

— коренных горожан, сопричастных жилищному буму:

полчаса на метро, проходным, продувным — и насквозь,

коль не к Оле-Лукойе, то, верно, к рахату-лукуму.

Даже детские праздники мечены здесь коготком.

Нарушая обеты, скреплённые солью и глиной,

африканскою маркой, стучащим в окно мотыльком,

о смягченье вины не заботясь, твержу: «Не знаком»,

как блатной элемент, презирающий явку с повинной.

* * *

Ты, увлёкшийся сызмальства чтеньем

здешних книг, издаваемых там,

поживи хоть немного растеньем,

соответствуя юным летам.

Друг, опомнись, дурные примеры

занимают участок мозгов,

где хранишь ты, как символы веры,

пять фамилий народных врагов.

* * *

Где я вычитал это призванье

и с какого я взял потолка,

что небесно моё дарованье,

что ведома оттуда рука,

что я вижу и, главное, слышу

Космос сквозь оболочку Земли.

Мне сказали: «Займи эту нишу», —

двое в белом. И быстро ушли.

Детский сон мой, придуманный позже,

впрочем, как и всё детство моё,

в оправдание строчки... О боже,

никогда мне не вспомнить её,

первой строчки, начала обмана,

жертвой коего стал и стою

перед вами я, папа и мама.

Пропустите урода в семью.

* * *

Жаль, обморожены корни волос,

вышел — попал в молоко.

В прошлый, Отечество спасший, мороз

я ещё был далеко.

За семь морей от окрестных лесов,

от коммуналки отца,

смутно врубаясь из люльки Весов

в культ Кровяного Тельца.

Семеро душ от еврейской семьи,

сколько от русской — бог весть,

но уцелевшие корни твои

тоже считают: Бог есть.

Кровь ли чужая не сходит мне с рук,

иль мазохистка душа

нынче себя же берёт на испуг,

всласть «Беломором» дыша?

Ладно. Не жить. Выживать. Из ума.

С вавилонянами бог,

с нами природная милость — зима,

порох и чертополох.

Два бивуака парят в небесах,

пав среди звёздных полей,

белый журавль, я усну на Весах,

без ощущенья корней.

* * *

Его хоронили всего —

Всего полтора человека:

Володя Шувалов — калека

И бывший начальник его.

Он умер от сердца, хотя

При жизни о сердце не думал,

Он был вообще как дитя,

А стало быть, рано он умер.

(1985)

* * *

Тоскуя о родных местах,

во сне невинном и глубоком,

Ми-22, российский птах,

пустыню измеряет оком.

Смущённый тенью на песке,

рукой железной жмёт гашетку

и зрит плывущей по реке

Оке рябиновую ветку.

Весь — ностальгический порыв,

весь нараспашку и наружу,

душой широкой воспарив,

он замечает рядом душу

той зыбкой тени на песке,

что без кинжала и нагана,

летит, как мячик на шнурке,

в руке небритого цыгана...

Когда бы старшая сестра

протёрла точные приборы,

вложила ветку в пасть костра,

а в гриф гитары — переборы.

Коньки и санки. Чистый лёд.

Плотвой натянутая леска...

Слюну пускает вертолёт,

трепещет, словно занавеска,

и поворачивает вспять,

ведомый внутренним сигналом,

и продолжает сладко спать

перед военным трибуналом.

(1986)

* * *

Валере

В ожидании друга из вооружённых

до зубов, политграмоте знающих тех,

распевающих бодро о пушках и жёнах,

отдыхающих наспех от битв и потех,

из потешных полков обороны воздушной,

проморгавшей игрушечного прусака,

не сморгнувшей его голубой, золотушный

от пространства и солнца, как все облака

безопасный, штурмующий хронику суток

самолётик; из комнаты, где по часам

на открытках, с другой стороны незабудок,

пишут считанным лицам по всем адресам;

из бывалых и тёртых калёною пемзой,

проживающих между Калугой и Пензой,

но таких же, смолящих косяк впятером

от щедрот азиата, но тоже такого,

с кем не очень-то сбацаешь Гребенщикова

и не очень обсудишь стихи, за бугром

выходящие, но ничего, прокатили

две весны втихомолку, остаток зимы

перетерпим, раздастся надрывное «ты ли?!»

по стране, и тогда загуляют взаймы

рядовые запаса в классическом стиле.

(1987)

* * *

Слов на строчку и денег на тачку

ночью майской, на улице N,

как подарок, потом как подачку,

а потом — предлагая взамен

безусловно бессмертную душу

и условно здоровую плоть, —

я прошу, обращаясь наружу,

чтобы мог ты меня расколоть,

смять, как мнёт сигаретную пачку

от бессонницы вспухший хирург...

Слов на строчку и денег на тачку —

и хоть финским ножом, демиург.

Но внезапно проходит, проходит,

отпускает, играет отбой.

Так порою бывает: находит.

Мы не будем меняться с тобой.

Хитрых знаков, горящего взгляда

в обрамлении звёзд водяных,

мне, блаженному, больше не надо,