Читаем Виза полностью

Поговори. Потряси надо мною осины.

Или берёзы. И рожью пахни из окна.

Я б поукромнее спрятал язык за зубами,

только зубов, вот беда, не осталось во рту

Ямб позволяет писать собой саги о БАМе,

вряд ли смогу доказать им теперь правоту.

Я говорю с тобой, время, с позиции пятой,

крепко поставлен на место одною шестой.

Ты поверяешь гармонию белой палатой

и арифметикою, безнадёжно простой.

И для примеров твоих я сложу, может статься,

голову с яблоком, как прародитель Адам.

Поговорим. Но чуть прежде, чем насмерть расстаться,

дай я узнаю осину Твою по плодам.

* * *

Рука судьбы, рука Москвы

всю ночь сжимает мне запястье

до белизны, до синевы,

до омертвенья, до безвластья

над невесомым коробком

и невесомой сигаретой —

над всем спасительным куском

реальности, над жизнью этой.

То командармова рука,

литые мышцы, блеск погона,

она уходит в облака

сквозь дверь открытого балкона,

то чертовщина, то мираж,

за уклоненье, за диагноз

со мною счёты сводит страж

империи, мышиный Аргус.

Я гибну. Не сложить креста.

В мои зрачки не страшно — странно

глядит погонная звезда...

Ах, донна Анна, донна Анна...

Стансы ко времени № 2

Я, верно, не поспею за тобой.

Куда как быстро бегают ребята.

Недоуменье прыгавших в забой

за истиной, чья верная лопата

побегами живыми проросла,

мне уморительно. При виде

воробышка кургузого, посла

из вечности, в листве и не в обиде —

лопаты потупляют черенки.

На василёк, схороненный под робой,

подаренный сердечною зазнобой,

валит листва растений той реки,

где всё мертво, где примирён герой

труда и быта с битником патлатым,

поскольку сам летун, поскольку атом,

субстанция, не крытая корой.

Ах, жизнь моя, печальные дела.

Мне никого и ничего не жалко.

Мне жалко вас, лопата и пила,

в масштабе от плетня до полушалка.

Мне жаль себя. А впрочем, всё хандра.

Бегут ребята на пожар эпохи.

И воробей летейский сыплет крохи

голодным людям. Это ль не игра?

* * *

Было деревом, стало стволом водокачки,

о наивный, ребячески чистый обман,

боевая готовность ландшафта, из спячки

выходящего в крупный, отчётливый план.

Как я в августе грежу такими вещами,

даже трогаю ветку за почку рукой

и тяну из тебя, неповинной, клещами

тривиальную фразу: на даче покой.

Как, должно быть, приятно читать на террасе,

если ливень и сутки ещё впереди

до отъезда домой, по делам, в первом классе...

Нет, я правильно путаю, нет, погоди,

эти поезд и почка — не мелкая кража,

обречённого век шуровать по лоткам,

не смешенье времён и сезонов, но та же

водокачка и те же стволы по бокам.

(1987)

* * *

Е.М.

Блажен, кто, доверяясь связи

меж этой женщиной худой,

цветами, вянущими в вазе,

и абсолютной пустотой

стихов, которые так гладко

сегодня пишутся, найдёт

в них благозвучье беспорядка

или магический расчёт.

* * *

Не путём — так бульваром Страстным

прошагай, покури и припомни:

это было с тобой или с ним,

это кроны, а может быть, корни?

В отдаленье — разрушенный храм.

Отдаление — много ли это?

Кто ты, предок? Сиятельный хам.

Кто потомок? Не слышно ответа.

Параллель. Сто веков. Пара лет.

«Здесь сидел...» На скамейке отметка.

Наступаю в свой собственный след,

плоский след то потомка, то предка.

Не бульваром Страстным — так путём.

Нету разницы принципиальной.

Кто не знает, что будет потом, —

обладает великою тайной.

Накануне

Остов курицы на сковородке,

в кухне кафельной бродит сквозняк,

сводят руки погодные сводки

лучезарной программы «Маяк».

Завтра праздник, и праздничный завтрак,

и открытка в почтовом гнезде,

поздравления сверхкуртизанок —

отцветающих дикторш ЦТ.

Завтра (пусть и не круглая) дата,

а сегодня обычный денёк:

ни салюта с яйцом, ни салата,

и молчит в телефоне звонок.

Проходи же скорее, минута,

до рубиновой цифры в году

семимильным шажком лилипута

и замри и застынь на посту!

Девять дней

Три копейки в синий купол,

государственный орёл

крутит штопор. Вспомнил ступор.

Я, наверное, обрёл

знанье важное для новых

поэтических удач,

так и просится «кленовых»

и рифмуется «не плачь».

Я могу пять суток кряду,

до скончания времён,

до упора, до упаду,

диссонансом, в унисон.

Это просто, очень просто,

выделяется строка

из лилового нароста,

наподобье червяка,

и кишмя кишит на белом

(саван, снег, больница, мел),

укорачиваясь телом

под классический размер:

помню папины закорки,

снизу мамины заколки,

тёплый праздник Первомай,

кого хочешь выбирай!

Выбирай Валерку салкой,

и недюжинную прыть

мы покажем вместе с Алкой,

разумеется, за свалкой...

Дальше тошно говорить.

Прогноз погоды

Когда сбывается прогноз

(неверящий, проси прощенья)

воспринимаются всерьёз

все остальные сообщенья.

Но политический дневник

и причитанья Толкуновой

не ведают, что в них проник

каким-то чудом привкус новый.

* * *

Вдоль зелёного забора,

весь в обновках и в обнимку,

приотстанешь — помолчишь.

Шарит фауна и флора

под заколку-невидимку,

где-то травка, где-то чиж,

их не видно, только щебет,

только прозябанье, только

состояние внутри.

Всё горбатого мне лепит

фауна, играет тонко,

флора красит пузыри.

Зыбко, весело, вольготно,

и ещё — тепло и сонно,

зонт китайский на стриту.

Кануло бесповоротно

время Джона, время Оно,

но священную чету

мне напомнили вот эти,

появившись рядом, хиппи —

лет по тридцать пять уже,