Читаем Виза полностью

Если было — зачем это было?

Как сумело бесследно пропасть?

Отвечает: петля и могила.

Говорит: одержимость и страсть.

Что ты знаешь про не было — было?

Что любовь и советская власть?

Самочинно не то что стропила —

малый волос не смеет упасть.

Неделимый на «не было — было»,

снег летит на проезжую часть.

(1993)

* * *

Д. М.

Как подобие Божье подобию Божью,

как охваченный дрожью охваченной дрожью,

отдаю своё сердце взамен

твоего. Упадают оковы железны,

обращаются в бегство исчадия бездны,

фараонов кончается плен.

И как Божье подобие Божью подобью,

как охваченный скорбью охваченной скорбью,

возвращаю его из груди.

Ибо плен фараонов — отечество наше,

ибо наша молитва — молитва о чаше,

ибо нам не осилить пути.

Караоке

(1997)

* * *

Бумага терпела, велела и нам

от собственных наших словес.

С годами притёрлись к своим именам,

и страх узнаванья исчез.

Исчез узнавания первый азарт,

взошло понемногу быльё.

Катай сколько хочешь вперёд и назад

нередкое имя моё.

По белому чёрным сто раз напиши,

на улице проголоси,

чтоб я обернулся — а нет ни души

вкруг недоуменной оси.

Но слышно: мы стали вась-вась и петь-петь,

на равных и накоротке,

поскольку так легче до смерти терпеть

с приманкою на локотке.

Вот-вот мы наделаем в небе прорех,

взмывая из всех потрохов.

И нечего будет поставить поверх

застрявших в машинке стихов.

(1988)

* * *

Одесную одну я любовь посажу

и ошую — другую, но тоже любовь.

По глубокому кубку вручу, по ножу.

Виноградное мясо, отрадная кровь.

И начнётся наш жертвенный пир со стиха,

благодарного слова за хлеб и за соль,

за стеклянные эти — 0,8 — меха

и за то, что призрел перекатную голь.

Как мы жили, подумать, и как погодя

с наступлением времени двигать назад,

мы, плечами от стужи земной поводя,

воротимся в Тобой навещаемый ад.

Ну а ежели так посидеть довелось,

если я раздаю и вино и ножи —

я гортанное слово скажу на авось,

что-то между «прости меня» и «накажи»,

что-то между «прости нас» и «дай нам ремня».

Только слово, которого нет на земле,

и вот эту любовь, и вот ту, и меня,

и зачатых в любви, и живущих во зле

оправдает. Последнее слово. К суду

обращаются частные лица Твои,

по колено в Тобой сотворённом аду

и по горло в Тобой сотворённой любви.

(1989)

Школьник

...Та-та-та-та-та-та-та-та-та-та-та-та.

Что он, в сущности, знает о прошлом?

Был он, помнится, ушлым и дошлым.

Ушлый школьник балдеет от книги «Бальзак.

Озорные рассказы» и пишет «казак»,

немудрящему рад палиндрому,

впрочем, рад он и слову второму.

Третье слово, простое само по себе,

вызывает улыбку, «улыбок тебе» —

на доске резюмирует школьник,

и заходятся в классе до колик.

Это всё однокашники и корешки,

и бесстрашны до первой пробитой башки,

и беспечны отныне до первых

похорон и работы на нервах.

Дошлый школьник не любит советскую власть,

он считает сограждан попавшими в пасть

краснобрюхому Левиафану.

Доверяется он корифану:

«Мы живём, под собою не чуя страны, —

понимаешь? — и нам в ощущенье даны

что-то очень херовые вещи,

может, даже Китая похлеще».

Был он ушлым, а сделался скучным, увы.

Потерялись из виду остатки братвы.

За спиною никто не регочет

и стоять на атасе не хочет.

Был он дошлым, а стал доходным. Такова

селяви. Как разденется он догола,

так без слёз и не глянешь в зерцало,

что отчаянный секс порицало.

Разомкнуло чудовище смрадную пасть,

а шагнуть из неё — в невесомость попасть,

так что бывшему школьнику выход

не сулит ни свободы, ни выгод.

Та-та-та-та-та-та-та-та-та-та-та-та,

но пока не сковала его немота,

да не сделаем вывод поспешный.

Вдруг отыщется выход успешный?

(1989)

* * *

Куда ты, куда ты... Ребёнка в коляске везут,

и гроб па плечах из подъезда напротив выносят.

Ремесленный этот офорт, этот снег и мазут,

замешенный намертво, взять на прощание просят.

Хорошие люди, не хочется их обижать.

Спасибо, спасибо, на первый же гвоздь обещаю

повесить. Как глупо выходит — собрался бежать,

и сиднем сидишь за десятою чашкою чаю.

Тебя угощали на этой земле табаком.

Тряпьём укрывали, будильник затурканный тикал.

Оркестр духовой отрывался в саду городском.

И ты отщепенцам седым по-приятельски тыкал.

Куда ты, куда ты... Не свято и пусто оно.

Но встанет коляска, и гроб над землёю зависнет.

«Не пёс на цепи, но в цепи неразрывной звено», —

промолвит такое и от удивленья присвистнет.

(1989)

* * *

В.Г.

Стучит мотылёк, стучит мотылёк

в ночное окно.

Я слушаю, на спину я перелёг.

И мне не темно.

Стучит мотылёк, стучит мотылёк

собой о стекло.

Я завтра уеду, и путь мой далёк.

Но мне не светло.

Подумаешь жизнь, подумаешь жизнь,

недолгий завод.

Дослушай томительный стук и ложись

опять на живот.

(1994)

Стихотворения к Эмили Мортимер

Тебе — но голос музы тёмной...

А. Пушкин

1

Словно пятна на белой рубахе,

проступали похмельные страхи,

да поглядывал косо таксист.

И химичил чего-то такое,

и почёсывал ухо тугое,

и себе говорил я «окстись».

Ты славянскими бреднями бредишь,

ты домой непременно доедешь,

он не призрак, не смерти, никто.

Молчаливый работник приварка,

он по жизни из пятого парка,

обыватель, водитель авто.

Заклиная мятущийся разум,

зарекался я тополем, вязом,

овощным, продуктовым, — трясло, —