Вся ночь прошла в нареканиях и ссорах. Один ксендз Чапла не показывался уже княгине под предлогом, что должен был стеречь своих молодых учеников. Утром Вит выехал из замка, потому что и духовенство, и епископ настаивали, чтобы обязательно отыскали тела братьев монахов. Брать Яшку в качестве проводника не было необходимости, так как из его описания легко отгадали место стычки. Раненого и помятого подловчий забрал к себе.

На второй день, однако же, умирающий Яшко встал и пожелал напиться.

Громаза уверял, что раз появилась жажда, ничего уже с ним не будет. Как-то вечером сидели при жбане, а кости на полу свидетельствовали, что Яшко хорошо подкрепился.

Рассказывал теперь о своих храбрых деяниях и страшной силе неприятеля.

– Но это как кому повезло, – прибавил Громаза. – Раз ты сбежал от пруссов специально, а вот теперь второй раз по принуждению – достаточно, что без побега не обошлось.

Между добрыми приятелями по поводу этого замечания подловчего чуть не дошло до ссоры, Яшко, однако, смог смириться… Дали знать, что на возах привезли Конрада и Оттона.

Высланный за ними Вит из Хотла нашёл их ещё подающими признаки жизни. Оба только ужасно покалеченные, в доспехах, которые прусские палки пробили им до костей, ещё дышали.

Тут же сама княгиня и весь её двор, духовные лица, каморники, кто только чувствовал себя к этому пригодным, как можно усердней ухаживали за ранеными. Вызвали баб с травами, ксендзев, кои разбирались в каких-либо лекарствах, княгиня не отходила от их ложа. На следующий день была маленькая и слабая надежда, что будут жить.

О Яшке никто не думал, но он сам себя усердно опекал.

На расположение умов повлияло и то ещё, что пруссы после кровавого боя отступили в свои леса, ибо понесли значительные потери.

Конрад и Оттон уже подавали признаки возвращающейся жизни, которые позволяли делать заключение, что их можно будет исцелить, когда однажды вечером с нетерпением ожидаемый князь Конрад вернулся в замок. По дороге он уже узнал обо всём. Не столько его мучило нападение и опустошение части земель, сколько несчастье, какое выпало крестоносцам. Чуть он переступил порог замка, когда тишина, какая там царила, переменилась в дивное замешательство встревоженных людей. Сам Громаза даже иначе ходил, тревожно прислушивался и оглядывался… Чувствовался пан в доме.

IV

Раненый доброволец, боевой товарищ крестоносцев, Яшко, хоть удачно ускользнул с поля битвы, приобрёл себе, однако, немного расположения. Знали его тут под принятым именем Будзивоя, краковянина. Княгиня Агата посылала проведать его, слали ему бабы лекарства, Громаза кормил и забавлял, ему было неплохо, а время, тут проведённое, позволяло осмотреться и прислушаться. Не хотел с шишками и синяками появляться на дворе Одонича или Святополка, ходил, поэтому, перевязанный, вздыхая, – и, где, мог, настораживал уши. А так как природа тянет волка в лес, хотя возраст должен был укротить пыл, как только кое-как выздоровел, нашёл дорогу к теремам княгини, куда манили его красивые русинки.

На самом деле, этот женский двор сурово удерживали в отдельном здании, в которое доступ мужчинам возбранялся, но по меньшей мере каждый вечер панны выходили к воротам, а молодёжь к ним подбегала.

Там забавлялись смешками, беседами, песнями, напеваяемыми вполголоса, тихими разговорами, а люди рассказывали, что иногда и внутрь теремов умели вкрадываться.

Из этого случались бури, когда старшая пани ловила девушек на горячем флирте с юношами; все разбегались, шли жалобы к охмистру – но это едва на какое-то время помогало…

Спустя несколько дней тот и этот подкрадывался снова к воротам, юноши влезали на заборы… и пустой смех возвращался.

Охмистриной над женским двором была Сонька, женщина средних лет, некогда очень красивая, теперь ещё соблазнительная и очаровательная, белая и румяная, прекрасного роста и живота, любимица княгини Агаты, привезённая с нею с Руси, которая держала девушек в суровости, но сама тоже любила посмеяться и – не гнушалась мужским обществом.

Через неё, как говорили, многое делалось на том дворе.

Сонька знала обо всём, а тот, кого хотела погубить, рано или поздно падал жертвой. Ежели зуб на кого имела, никогда ему этого не показывала, скорее была любезной и холодной, – а когда неприятель терял бдительность, неожиданно падала на него её мстительная рука. Самые могущественные тут люди уважали её и боялись, сам ксендз Чапла, Вит из Хотла, другие урядники двора, капелланы, рыцарство кланялись этой скрытой мощи, которая не выступала никогда явно, но каждый должен был с ней считаться.