Читаем Святая мгла (Последние дни ГУЛАГа) полностью

С Дайнисом Лисманисом я познакомился при довольно пикантных обстоятельствах. Нас с Дато тотчас по прибытии в зону порадовали двумя вещами – обедом и баней. Я первым закончил обедать, и меня направили в баню. Зонная «баня» оказалась интересным заведением: увидев после длительного этапа «свободное» мыло и обрадовавшись (гигиена – неотъемлемая часть свободы, в бане ты не «сидишь», то есть не чувствуешь себя заключенным), я хорошенько намылил голову, но тут обнаружил, что вода из крана больше не течет. Рядом не было никого, кто мог бы мне помочь: обычно баня бывала только по субботам, а мы прибыли в четверг, стояла жара, и нужды в горячей воде не было – но в бане-то без воды не обойтись! Не найдя другого выхода, я обмотался каким-то куском ткани, вышел во двор просить помощи и остановил первого же встречного. Тот объяснил мне, что в кране воды нет и никогда не бывало, что вода налита в большую бочку, стоящую в так называемом предбаннике, и я должен оттуда набрать в таз запас воды и затем небольшой деревянной черпалкой, именуемой «шайкой», одной рукой лить себе на голову, а второй осуществлять другие операции. (Это было не очень-то удобно, однако ощущение вожделенной чистоты преобладало над всем.) Пока я искал большую бочку и воду, человек, оказавший мне помощь, успел с заметным латышским акцентом, удлиняя гласные и делая резкое ударение то на первой, то на второй море (на короткой части длинного слога), рассказать мне очень смешной анекдот про баню. Этим человеком был Дайнис Лисманис, предатель, социал-демократ, банщик, киномеханик, нордический тип, истинный ариец и отличный семьянин – как дополнил он сам свою характеристику, наподобие рассказчика известного писателя-чекиста Юлиана Семенова, автора сценария популярнейшего советского телесериала «Семнадцать мгновений весны». Дайнис Лисманис всегда был в хорошем настроении. Никто не знает, как это ему удавалось в политическом лагере, однако факт, что удавалось: хмурым и понурым его никто не видел. Он и вокруг себя создавал такую же легкую и веселую атмосферу. Жора полагал, что это «публичная маска» европейца, Рафик относился к Дайнису как к поверхностному человеку (в шутку говорил о нем: «Если бы не его подчеркнуто европейская внешность, я засомневался бы, не Лисманишвили, Лисманидзе или Лисманаури ли он!»), Джони считал Лисманиса «человеком с приветом», Генрих – «безадресно счастливым», Боря Манилович находил его, как и всех балтийцев, «естественным» антисемитом, а полный антипод Дайниса, «несмеянный» Миша Поляков, многократно говорил, что было бы интересно выпить с ним «до дна». Были и другие мнения: Янков смотрел на Лисманиса как на человека, отвергающего общесоюзную борьбу за демократию, и с подозрением, однако часто беседовал с ним о «Фаусте» (Гете был богом Лисманиса, немецкий он, конечно же, знал бегло и выдавал довольно-таки большие цитаты из «Фауста»; шутил, что Гете – Бог-отец, Шиллер – Святой Дух, а Томас Манн – Сын). Украинцы сторонились Лисманиса, его вечная улыбка им казалась насмешливой, а в нескрываемом Дайнисом презрении к русским они видели антиславянскую выходку (по их общему мнению, ненавидеть русских, то есть «москалей», было привилегией лишь единственных законных наследников Киевской Руси, истинных украинцев).

В отличие от евреев зоны, избегавших по субботам деятельности любого типа – Гриша Фельдман, например, с самокруткой в зубах (в другие дни недели он готовил себе запас на субботу) и со спичками в руках бегал за всеми и просил прикурить, – для Дайниса день величия наступал именно в субботу.

В субботу устанавливалось его двойное господство на двух островах свободы – в бане и в клубе-столовой, где Дайнис демонстрировал «новый» фильм. Киноленты, попадавшие в зону, почти никогда не бывали новыми. Фильм служил нашему политическому исправлению и перевоспитанию, поэтому он бывал идейно выдержанным и, как правило, посвящался либо товарищу Ленину, либо товарищу Сталину, либо обоим товарищам вместе или же другим верным товарищам этих товарищей, например Железному Феликсу, «интеллектуалу» Фрунзе или всесоюзному старосте Калинину.