Читаем Смерть империи полностью

Хотя Шеварднадзе согласился остаться в министерстве иностранных дел «на несколько дней», пока не будет назначен его преемник, встретиться с ним сразу не удалось. В поисках дальнейших объяснений поступка Шеварднадзе я посетил Сергея Тарасенко, одного из ближайших его помощников. Тарасенко сообщил мне, что в течение года Шеварднадзе не раз всерьез подумывал об отставке. Его решению предшествовала целая серия событий, убедивших его, что советское правительство идет к расширению применения силы, в чем лично он участвовать не желал. Особенно его огорчило, что Горбачев мало чем помог ему, когда военные дали обратный ход некоторым соглашениям о контроле над вооружениями, которые он готовил, а сам Горбачев одобрял.[89] Лукьянов интриговал в Верховном Совете с целью выставить Шеварднадзе в дурном свете, придерживая направленные на ратификацию договоры, а затем представляя их в последнюю минуту депутатам с лживыми обвинениями, будто МИД не сумел внести их вовремя. Он же назначал слушания на такое время, когда Шеварднадзе не было в стране и он не мог ответить на возникавшие вопросы. Тарасенко не верил, что Лукьянов повел бы себя так, если бы Горбачев всецело поддерживал Шеварднадзе.

Тарасенко подтвердил, что Шеварднадзе заранее ни с кем не советовался, за исключением своей жены, детей и своих помощников — Теймураза Степанова и самого Тарасенко. Все они единодушно согласились с тем, что ему следует уйти.

Я спросил Тарасенко, располагал ли Шеварднадзе особой информацией о грозящем путче. О каком–либо конкретном заговоре он не знал, услышал я в ответ, но чувствовал, что есть группировки, намеревавшиеся силой удержать страну в целости и что Горбачев нынешней своей политикой играет им на руку. Горбачев, возможно, считал, что выигрывает время, но в конечном счете его оттеснили бы в сторону те, на кого он опирался. Учитывая эти обстоятельства, Шеварднадзе не мог оставаться в правительстве. Он счел, что лучше послужит стране, сплачивая демократические силы извне.

————

Со всех сторон нас уверяли, что советская политика в отношении Соединенных Штатов останется неизменной. На Рождество Горбачев направил президенту Бушу личное послание, заверяя его, что политика, которой следовал Шеварднадзе, не изменится. Сам Шеварднадзе заявил нам, что не ушел бы в отставку, не будь он уверен, что позитивный курс в отношениях между США и СССР прочно закреплен. Три недели спустя, когда Горбачев назвал преемника Шеварднадзе, он остановил свой выбор на карьерном дипломате Александре Бессмертных, как утверждал и, не только из уважения к способностям Бессмертных, но еще и потому, что нужно было успокоить Соединенные Штаты.

Нам Бессмертных был хорошо известен, и мы в высшей степени ценили его. Он долгое время работал на различных должностях в Вашингтоне, затем в Москве возглавлял в МИДе управление по делам США. Шеварднадзе, став министром иностранных дел, быстро продвинул Бессмертных до первого заместителя министра, а в начале 1990 года направил его в Вашингтон послом.

Знания Бессмертных тонкостей американской обстановки, соединенное с высоким умом, прямотой и стремлением к конструктивности, сделали его очень деятельным представителем советских интересов и принесли уважение коллег. Я знал его по работе с начала 70–х годов, когда был заведующим отделом по делам Советского Союза в государственном департаменте, а Бессмертных — политическим советником в советском посольстве. Даже в те времена холодной войны было очевидно, что Саша, как мы его называли, отнюдь не штампованный советский дипломат. Никогда не проявлял он какой бы то ни было нелояльности к советской политике, но всегда сохранял способность обсуждать вопросы разумно и без злобы. У нас сложилось впечатление, что, даже когда он не мог согласиться с нами, он понимал, о чем мы говорили, и точно сообщал об этом.

Однажды я вышел из себя, когда Громыко прислал личное письмо государственному секретарю Уильяму Роджерсу, требуя, чтобы тот запретил демонстрировать в кинотеатрах Соединенных Штатов снятый в Европе фильм о Ленине, который Москва посчитала неуважительным. В тот вечер, оказавшись на приеме в советском посольстве, я отвел Бессмертных в сторонку и принялся выговаривать ему за то, что он не объяснил людям в Москве, в какое смешное положение это письмо ставит их всех. Саша и не пытался оправдывать письмо, но заметил, что этот вопрос с особым чувством воспринимается в Кремле. После чего обронил, что пройдет, наверное, лет десять, а то и больше, прежде чем к Ленину станут относиться бесстрастно.

Такое заявление высокопоставленного советского дипломата обращало на себя внимание во времена, когда брежневский режим ринулся в контрнаступление на свободу мысли. В нем был виден человек, способный мыслить самостоятельно и старающийся быть честным, насколько это позволяла его работа.