Читаем Сборник статей полностью

В прошедший раз мы заметили, что наши раскольники-старообрядцы страдают недостатком развития. Этим, без сомнения, обстоятельством можно объяснить множество нареканий с их стороны на церковь и общество. Человек образованный и развитой не стал бы обвинять церковь в ереси за произнесение третьей аллилуйи, видеть непризнание Иисуса Христа сыном Божиим в известном произнесении молитвы Иисусовой, находить савеллианство, манихейство и другие ереси в выпуске или прибавке одной или двух букв, говорить о церкви, что она даже духу лукавому молится в известной молитве в чине крещения, — обвинять во всем этом, не обращая внимания на то, что и в символе веры, и в богословских сочинениях она исповедует православно все догматы. То же нужно сказать и о нареканиях на общество: видеть догмат в бороде, в сапогах, в зипуне и т. п. и обвинять за изменение древних мод на новые в еретичестве может только человек самый недалекий. Положим, что прежние моды — наши, родные, русские, а новые моды — французские, неправославными людьми придуманные и во многих случаях должны бы усвояться с большею осторожностию и с разбором; но придавать всему этому значение церковное, видеть в этом наш союз (церковный) с папою и кальвинизмом, думать, что у еретиков и сапоги еретические, и платье противное православию, может только человек весьма недалекий, мало понимающий, что такое вера Христова и в чем состоит жизнь собственно церковная в отличие от жизни общественной, государственной. Мы не удивляемся этому потому, что знаем, что человек, живущий преданиями, привыкший к патриархальности, любящий руководствоваться более непосредственными движениями чувства, чем рассудочным анализом, что такой человек, при известного рода обстоятельствах, способен развить в себе подобное направление. Мы со всею справедливостию считаем долгом воздать свою дань уважения старообрядцам за их строго национальное направление; но не можем одобрять старообрядческой нетерпимости и придирчивости к малозначащим мелочам, имеющим в их глазах значение только потому, что они неясно понимают основные законы православия. Отсюда понятно само собою, что первое лекарство против застарелого, векового недуга должно быть народное образование, умственное развитие. Мысль эта далеко не новая; она сознавалась еще во второй половине 18-го столетия и постоянно повторяется в наше время людьми, рассуждающими об ослаблении раскола. Но при этом она и до сих пор не выяснена еще в своих частностях и в своем практическом применении; а от этого, считая образование радикальным средством против раскола, у нас не сходятся в том, в каком виде прилагать это средство — признать ли его безусловно или с некоторыми ограничениями. Допуская безусловную нужду в образовании, следует поощрять и развивать всякие школы, даже раскольнические. Мысль эта была высказана и высказывается в нашей литературе некоторыми писателями о раскольниках, которые сделали неодобрительное замечание по поводу закрытия раскольнических школ в Москве, Киеве, Риге в прошедшее царствование, на том основании, что сила раскола заключается не в образованных раскольниках, вышедших из школ, а в фанатизме невежественных поборников якобы «древнего благочестия». К сожалению, мы и в эту пору еще не имеем возможности утвердительно сказать, где сильнее ненависть к церкви и преданность к расколу — в совершенно ли неученых массах или в вышедших из школ ревнителях раскола. Не будем, однако, спорить, что в раскольнической школе возможно воспитаться упорному фанатизму и самому узкому пониманию, и крайнему невниманию к словам и убеждениям человека чужой среды, то есть тем именно качествам, которые и составляют оплот раскола. Кроме воспитания и развития чувства ненависти к церкви православной, иная раскольническая школа, конечно, может утвердить в учащихся и узкий взгляд на церковные догматы, который составляет принадлежность раскола и его, так сказать, теоретическое основание. Известно, что самою сильною побудительною причиною образованию раскола был догматический взгляд на обряды, произведший ложную уверенность, что в исправлении Никоном богослужебных книг и обрядов заключается великая ересь, последование латинству. Русский народ страшно боялся и боится ереси и питает сильнейшее отвращение к латинству. Расколоучители старались внушать ему, что одно слово, одна буква, выброшенная или измененная, составляет савеллианство, арианство и тому подобные ереси. Народ слушал эту проповедь, верил ей и шел за мнимое противодействие ереси на мучения или бежал за границу. Нет оснований утверждать, что и теперь в раскольнической школе не пожелали бы поддерживать то же самое воззрение на букву и обряд. Стремление к укоренению таких понятий в старообрядческо-раскольнической школе может быть очень вероятным, и, допуская эти соображения, мы вправе сделать один вывод, который, собственно, и нужен в настоящем случае, именно: когда мы утверждаем, что образование составляет самое существенное, коренное средство к ослаблению раскола, то в состав этого понятия мы не можем включить собственно то образование, какое давалось в прежних раскольнических школах. Другими словами: на раскольнические школы, каковы они были у раскольников, нельзя смотреть, как на средство, ведущее заблудшихся к сближению с церковию.